Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

сжимавший их, на миг дрогнул от нового чувства — глухой, ранящей боли, которая была страшнее ярости. Внезапно голос стал другим: не раскатистым громом, а пронизывающим шёпотом, который резал слух осколками льда.

— Я ждала. Пока горы остыли. Пока на их боках выросли леса. Ждала. А ты… Ты что, забыл?

Словно в ответ на эту немыслимую мысль, Смраг наконец нашёл в вихре точку опоры. Он сделал нечто, отчего всё его тело на миг вспыхнуло синим, холодным пламенем. Воздушная стена перед ними не рухнула, но в ней возникла брешь — узкая, нестабильная, как трещина в стекле. И в эту брешь он метнулся, сложив крылья, словно нож.

Это был не полёт, а падение.

— Трус! — Рёв существа вернулся, но в нём теперь слышалась паника. Гигантская тень рванулась за ними, но её собственный размах был ей помехой. Она не могла так резко развернуться, не подняв ураган. А Смраг уже падал камнем к спасительной тверди земли, используя её гнев против неё самой.

Голос преследовал их, обрушиваясь сверху обломками фраз, каждая из которых была тяжёлым валуном:

— Пустая чешуя! Гад! Сволочь! Ты…

Дальше Крада не разобрала. Лес, вращаясь, взмыл им навстречу. Она вжалась в спину змея, чувствуя, как когти кречета впиваются ей в бёдра, и закрыла глаза. Мир превратился в грохот, в хруст и в глухой удар, от которого перехватило дух.

Тишина, наступившая потом, была оглушительной и горячей.

Первое, что Крада почувствовала — не боль, а тепло. Густое, влажное, непривычное после зимней стужи. Над ней вместо знакомых еловых лап раскинулся полог широких, кожистых листьев, пропускавших пятна ослепительного солнца. На её груди, цепко удерживая равновесие, сидел кречет. Его перья были взъерошены, золотистые глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то вверх, в просвет листвы. Кажется, Волег не пострадал, и Крада как-то сразу успокоилась.

Где-то рядом с глухим стоном оседало что-то огромное и тяжёлое — тело Смрага, принимающее иную форму.

Она открыла глаза. Над ними, высоко-высоко, в пронзительно синей, не по-весеннему глубокой выси, медленно проплывала гигантская тень. Она больше не кричала, просто удалялась, и в её силуэте, уходящем за горизонт, читалось нечто бесконечно усталое и одинокое.

Крада села. Под ней был не снег, а бурая, прошлогодняя листва, похожая на мокрую шкуру, и покрытые лишайником ветки, сломанные их падением.

Рядом, опираясь на колено, поднимался Лынь. С него сыпались труха и мох. Он был смертельно бледен, на виске темнела ссадина. Мусикей медленно обвёл взглядом чащу — незнакомую, душную, полную неясного шелеста и щебета, — и его лицо исказила усталая усмешка. Он даже не поднял глаз на небо.

— И что это было? — поинтересовалась Крада, обнаружив, что дрожат не только ноги и руки, но и голос.

— Стратим, — коротко ответил Лынь, проверяя, не сломалась ли его драгоценная свирель, которую он тут же достал из складок белой, но сейчас сильно испачканной рубахи.

— Стратим, ага, — прищурилась Крада. Отдышавшись, она вспоминала, что именно кричало обиженное существо. И, кажется, начинала понимать причину его обиды. — И кто у нас Стратим?

— Птица, — как ни в чем не бывало ответил Лынь. — Древняя птица Стратим.

— А точнее?

Кречет, закончив чистить перья, встрепенулся и взлетел на нижнюю ветку, оглядывая окрестности с высоты. Мусикей засунул свирель за пояс и тяжело вздохнул:

— Праматерь птиц. Та, что будит ветра и усыпляет ураганы. Хранительница путей воздушных. Точнее, она так себя считает.

— Это, конечно, приводит в трепет, — согласилась Крада. — Но почему Праматерь птиц и хранительница путей воздушных ругалась как подгулявший мужик, которого выбросили из чарочной?

— Ну, за такую длинную жизнь как только ругаться не научишься…

— Лынь! — Крада повысила голос. — Она ругалась именно НА ТЕБЯ.

— Вернее сказать, на Смрага, — уточнил мусикей.

— Прекрати вилять и объясни — что произошло и где мы!

Лынь отвернулся, будто узор на коре дуба таил в себе ответ куда более важный, чем глупые вопросы девчонки.

— Что ты ей сделал? — не унималась Крада. — «Триста лет для тебя — минутка?» «После ночи у горящей горы?»

— Шиш поганый, — выдохнул он с досадой, которая редко прорывалась сквозь его обычную рассеянность. — Это про то, что под хорошую выпивку лучше молчать. Даже если пьёшь не брагу, а жидкий огонь из жерла.

Он повернулся. В глазах таилось выражение человека, внезапно вспомнившего старый, позорный долг.

— Была гора, которая плевалась огнём и камнями, и невыносимая, вселенская скука. Мы разговорились. Она — вечная дева-птица, я — вечный проходимец. И под рёв земных внутренностей наговорили друг другу кучу всякого. Я, кажется, пообещал ей компанию. Надолго. А может, и насовсем. Трудно вспомнить детали. Сказал, что отлучусь на минуту по мелким делам. А «минута», видимо, затянулась. Лет на триста. Вот она и обиделась. И, знаешь, её можно понять.

— И ты про неё забыл? — уточнила Крада, поднимаясь и отряхивая хвою. Тело ломило, но всё было на месте.

— Не то чтобы забыл. Отложил в долгий ящик. А ящик, как водится, зарос паутиной. Дела, — он мотнул головой в сторону девушки и кречета, — появились другие. Более насущные.

— А сейчас вспомнил?

— Когда на нас чуть не рухнуло перо размером с амбар, память волшебным образом прояснилась, — сухо констатировал Лынь.

Крада кивнула. Всё было до идиотизма логично. Она погладила кречета, перебравшегося ей на плечо.

— И что теперь? Она будет искать?

Лынь пожал плечами, оглядывая чащу. Воздух здесь был спёртым, пахло сырой землёй и чем-то ещё — едва уловимым, как запах железа перед грозой.

— Если и будет, то не тут. Она создана для просторов, а не этих дебрей. Мы просочились в тихую заводь, где большим рыбам не развернуться. Пока мы здесь, мы для неё — мыши под полом.

Сидевший до этого неподвижно Волег фыркнул, будто выразил своё отношение к мусикею. Впрочем, он никогда его и не скрывал.

— Нетеча должна быть близко, — сменил Лынь тему, принюхиваясь. — Чувствую знакомый жар. Пора двигаться. Чем быстрее ты уладишь свои семейные дела, — его взгляд стал тяжёлым и прямым, — тем быстрее я смогу разобраться со своими.

Он тронулся, беззвучно прокладывая путь сквозь колючий подлесок. Крада последовала за ним.

— И как собрался разбираться? — спросила она ему в спину. — Будешь извиняться?

— Не знаю, — честно бросил он