Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Ярынь осторожно попробовал тушёное мясо.

— Сказал же — из дальних мест.

— А что там, в дальних местах? — не унимался Варька. — Города большие? Торги шумные? А бабы красивые?

Ярка резко поставила на стол миску:

— Варька! Язык твой — враг твой.

— Да я ж просто спрашиваю! — возмутился мальчишка. — Человек приехал, а мы даже не знаем, откуда.

Ярынь улыбнулся краешком губ:

— Места разные. Города, как везде. Люди — тоже.

— Дороги… они всегда ведут туда, куда нужно, — тихо добавила Крада, глядя на Ярыня. — Даже если сам не знаешь, куда идёшь.

Рита хмыкнула, подлила себе настойки. Жидкость в чарке переливалась мутно‑золотистым, будто в ней тонули осколки луны.

— Ну так что, — сказала она, постукивая пальцем по краю сосуда, — за встречу‑то выпьем или дальше будем загадки загадывать?

Ярка с жаром подхватила свою чарочку, Крада молча подняла свою, но наткнулась на красноречивый взгляд Риты. Ведьма, словно предупреждала девушек: «Погодите пока».

— За удачу! — выпалил Варька, чокаясь квасом со всеми подряд так звонко, что кречет на коленях у Крады взъерошился. — Чтобы Мора к своей полынье вернулась, Харя не вылезла, а Гусь-камень оказался, где сказали!

Все с поднятыми чарками требовательно уставились на Ярыня. Он, после секундной заминки, последовал их примеру с видом человека, участвующего в древнем и слегка непонятном обряде. Сделал небольшой, пробный глоток.

И замер.

Глаза его стали стеклянными. Никакой реакции, но было ясно — внутри у него произошло тихое, но масштабное событие.

— Ну как? — подначила Рита, прищурившись.

— … Остро, — выдавил Ярынь хриплым шёпотом, и впервые за вечер его вечная бледность сменилась лёгким, чуть розоватым оттенком. Он судорожно хлебнул кваса.

— Ну? — поощрительно спросила Рита, пригубливая свою порцию без единой гримасы. — Как оценишь? Настаивалось на кое-чём с Жар-горы.

Ярынь несколько раз сглотнул. Теперь его подчеркнуто бледная кожа приобрела уже совсем странный, почти перламутровый оттенок.

— … Концентрированно, — выдавил он наконец хриплым, не своим голосом. — Очень… согревающе.

— Ага, согревающе, — фыркнул Варька, который всё внимательно наблюдал. — У тебя аж уши дымятся! Красные стали!

Действительно, кончики ушей Ярыня, обычно белоснежные, теперь горели маковым цветом. Он с видимым усилием оторвал взгляд от стопки и уставился в стену, словно пытаясь силой воли восстановить утраченное достоинство.

— Знаешь что, — сказала Ярынь неожиданно ровным голосом, обращаясь к Рите, — после третьего глотка, пожалуй, начинаешь различать… нотки полыни. И кору молодого дуба.

Рита медленно кивнула, и в её глазах блеснуло уважение.

— Пятьдесят лет выдержки. Чутье не подвело. Только для самых дорогих гостей — настойка на разрыв-траве.

Ярынь поставил чарку на стол — слишком резко, так, что несколько капель тёмной жидкости выплеснулось на дерево.

— Ты… точно не хотела меня убить? — спросил он, глядя на Риту. Голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что‑то нечитаемое.

Рита усмехнулась, провела пальцем по краю своей чарки. Жидкость внутри зашевелилась, будто пыталась убежать.

— Если бы хотела — не стала тратить драгоценную полувековую настойку. Тебе сегодня правда как никогда нужна.

— Какая правда? — выдохнула Ярка, её радость сменилась тревогой. — О чём вы?

Ярынь не отвечал. Он смотрел на тёмные капли на столе. Они не впитывались, а лежали выпуклыми бусинами, слегка дымясь.

— Разрыв-трава, — произнёс он, и слово повисло в воздухе тяжёлым колоколом. — Она рвёт связь между тем, что есть, и тем, что кажется. Между личиной и сутью.

— В точку, — кивнула Рита, наливая себе ещё. — Моя настойка как сквозняк из щелей застой продувает. Где пусто, туда и тянет, кто что скрывает — то и вывалит. — Она прищурилась на Ярыня. — У тебя, гость, щелей-то, я гляжу, предостаточно. Ещё чарку или погодим, пока эта подействует?

Ярынь с достоинством отодвинул свою чарку к центру стола.

— Пожалуй, погодим.

Он сказал это твёрдо, но его пальцы вдруг дрогнули. Замер, прислушиваясь к чему-то внутри. Капли настойки на столе зашевелились, потянулись друг к другу, будто их что-то зовёт. Ярынь попытался отвести взгляд от этой странной тягучей пляски, веки медленно опустились и снова поднялись.

Его взгляд внезапно упёрся в стену, зрачки расширились. Он сказал ровным, лишённым эмоций голосом:

— Один раз я три дня и три ночи не пускал на тот берег девочку с разбитым кувшином. Она плакала и говорила, что мать прибьёт.

Голос его оборвался. Он резко зажмурился, как человек, внезапно увидевший вспышку яркого света. Потом облизал пересохшие губы.

— И ты… ты просто стоял и слушал, как она плачет? — голос Ярки дрогнул. В её глазах был ужас и жалость, смешанные с непониманием.

Ярынь наконец посмотрел на неё.

— Я слушал, — подтвердил он. — А ещё я слушал, как по ту сторону реки что-то щёлкает зубами в такт её рыданиям. И считал часы.

В горнице наверняка бы в этот момент повисла тягостная тишина, если бы тут не было Варьки.

Он застыл с ложкой на полпути ко рту и выпалил разом:

— Что… Что это значит? Какой берег? Почему ты девочку не пускал? Это где такое бывает, чтобы на реку не пускать? И кто там… зубами стучал?

Рита прищурилась, оценивая.

— Это он образно. — Она подмигнула Ярыню. — В твоем владении река частная имеется, которую сторожишь? Ну, что ж, работа почётная. Скучная, поди?

Ярынь, всё ещё слегка ошеломлённый, машинально ответил:

— Не скучная. Иногда… Путники пытаются перейти не на тот берег. Приходится… объяснять.

Ярка смотрела на него, заворожённая.

— Ты… ты что же, мостовой сторож? — прошептала она. В её голове тут же сложился мечтательный и прекрасный образ: её боярин в своих владениях задумчиво стоит у одинокого моста через таинственную реку, в тумане…

— Нечто вроде того, — уклонился Ярынь, наливая себе квасу, будто пытаясь смыть остатки откровенности. — Девочка плакала и умоляла. А мне было всё равно. Потому что если бы она перешла, то стала бы не девочкой, а моей проблемой на сотню лет. На том берегу всё становится… больше, злее. И дольше. Её страх стал бы голодным, а слёзы превратились бы в кислоту. А её мать… её мать пришла бы искать её не через три