Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

слушал. Не шевелился, только изредка издавал тихое шипение — не угрожающее, а будто соглашался. Одна из голов медленно повернулась к ней, жёлтые глаза прищурились, отражая последние лучи солнца. Вторая голова осталась неподвижной, но Крада чувствовала, как под чешуёй пробегает лёгкая дрожь.

Тень от леса потянулась длинными синими пальцами, накрывая поляну. Воздух стал гуще, звонче. Запахло вечерней сыростью, дымком и едва уловимым, горьковатым ароматом самой змеиной плоти — смесью сухой травы, озона и старой, мудрой крови.

— А потом эта Харя… — продолжала Крада, обхватив колени руками. Ветер разнёс по поляне её слова, и змея будто окутало плотное молчание — не пустое, а наполненное пониманием. — Ну что за напасть такая? И… Как ты думаешь, маму я найду? Получится?

Она подняла взгляд на Смрага. Его чешуя отливала тусклым серебром в угасающем свете. В складках кожи прятались тени, а между пластинами словно мерцала капельками влаги роса. В сером мареве уходящего дня змей казался не просто живым существом, а частью древнего ландшафта — вечным, как скалы, как сама земля.

— Ладно, — Крада поднялась, отряхивая штаны от прилипших старых травинок. — Что-то громыхает за кустами. Наверное, Рита возвращается.

* * *

Моровку, вернее, то, что от неё осталось, Рита привезла на деревянной тачке. Махнула рукой:

— В ягушке всё в порядке. Еле удержала детинец, пришлось прикрикнуть, так рвались. Варька орёт, требует, чтобы его взяли, твердит, что один раз вынес эту дрянь, значит, и второй раз поможет. Последнее, что нам нужно — чтобы эта липкая пакость прыгнула обратно на мальчишку.

Крада с болью посмотрела в тележку. На дне, выложенном пожелтевшей соломой, лежало нечто лёгкое, похожее на куклу изо льда и тумана. Сейчас Море от силы можно было дать лет пять человеческой девочки. Детское личико казалось безмятежным и пустым, потускневшие глаза смотрели в серое небо с тупой покорностью увядающего цветка.

Рита бережно, но без сантиментов, наклонила тачку, и моровка безропотно скатилась на землю перед Смрагом, высившимся посреди поляны, как тёмный дольмен. Три пары глаз следили за её действиями. Лынь — с холодной грустью, Ярынь — с привычной брезгливостью к чужим страданиям, Злынь — с немым вопросом: кому бы впиться в глотку?

День был прохладным, и без того неяркое солнце скоропостижной весны скрылось за густыми тучами. Снег на поляне не весь ещё сошёл — кое‑где чернел оплывшими буграми, а в ложбинках залегли сизые тени. Моровка дёрнулась, заскребла пальцами по земле, оставляя на мёрзлой корке тонкие бороздки:

— Жа‑а‑арко…

— Держись, — коротко бросила Рита.

Она присела рядом, провела ладонью над лицом недевочки. Кожа моровки была холодной, но под ней что‑то шевелилось — словно там ползал червь.

— Пора, — сказала ведьма, скорее себе, чем остальным.

Нож лёг в руку привычно, как ложка. Лезвие чиркнуло по ладони, кровь выступила густо, тёмно. Рита наклонилась и капнула три раза на личико моровки. Лоб, под левой щекой, под правой. Капли не растеклись сразу. Зависли на коже воском, а потом медленно поплыли, соединяя тонкой линией по кругу, словно глубоким порезом, границы маски.

— Шиш дырявый, — прошептала Крада.

Личико менялось в границах этого контура. Кожа поплыла кровавыми потёками, взбугрилась набухшими нарывами, будто под ней шевелилось что‑то живое, пытающееся вырваться наружу. Поверхность забурлила, переливаясь оттенками алого и багрового, а потом начала тускнеть, перекрашиваться во что‑то вязкое, серое, как остывающий свинец.

— Да, — тихо бросила через плечо Рита, — обнаруживаем нашего красавца. Отеть! Маска неприкаянная!

Ведьма провела ладонью над этой бурлящей поверхностью. Под её пальцами серая масса затихла, осела, загустела. За считанные секунды она остыла и отлилась в форму лика: плоское, условное, с жесткими, будто выдавленными изнутри чертами. Щёки надулись, как у спящего младенца, но сон этот был тяжёлым и недобрым. Рот — короткой прорезью без губ, навеки сомкнутой в немом, ленивом недовольстве. А глаза… Глазниц не было, лишь две гладкие, залитые тем же свинцовым сплавом впадины, пустые и глухие. В них не осталось ни взгляда, ни мысли — только тупое, завершённое присутствие. Маска смотрела в небо своим слепым взором, и этот взор был тяжелее любого проклятия.

Истончающиеся пальцы Моры продолжали с тем же монотонным упорством царапать землю. Под ладошками оставались влажные пятна. Тонкий парок поднимался от её рукавов и струился с волос, растворяясь в сыром воздухе. Для снежной девы уже было слишком тепло.

— Она тает, — предупредила встревожено Крада.

— Так и задумано, — бросила ведьма. — Отеть должен с умирающего носителя на новый перейти, забыла?

Она резко отскочила в сторону, едва успев убрать ногу от растекающейся лужицы. Капля влаги, сорвавшаяся с пальцев Моры, зашипела на земле будто кислота.

— Смраг! — выкрикнула Рита.

Что‑то сдвинулось в воздухе. Тяжёлая, чешуйчатая голова на мускулистой шее плавно поплыла вперёд, заполняя пространство между собой и моровкой. Движение было неторопливым, почти ленивым, но никому бы и в голову не пришло встать у него на пути.

Под лапой змея просела почва — глухо, с влажным хрустом разрывая корку мёрзлой земли. Злынь склонился вплотную. Его ноздри расширились, выдох — и в холодный воздух вырвался, клубясь, пар. Он осел на маске моровки инеем, тут же заискрившимся в тусклом свете.

Моровка не шелохнулась. Только веки дрогнули, но не смогли сомкнуться — словно мышцы уже не подчинялись ей.

Язык, широкий и шершавый, как старая корка, прошёлся по раздутым, натянутым глянцем щекам Отетя. Раздался тихий, липкий звук — будто отдирали присохшую кору от дерева.

В воздухе запахло чем‑то едким — не то кислотой, не то разлагающимся трупом.

Маска исчезла.

На лице моровки осталось лишь влажное пятно — блестящее, словно покрытое тонким слоем масла. Под ним проступила кожа — чистая, почти стерильно‑бледная, то самое лицо снежной девы, к которому привыкла Крада.

Желтоглазый зверь сомкнул челюсти, перекатывая добычу во рту с мокрым, вдумчивым чавканьем. Он на мгновение замер, его жёлтый глаз затуманился.

В наступившей тишине раздался мягкий, но отчётливый хруст. Как будто кто-то разломил пополам большой сухарь.

Злынь сглотнул. Шумно, с чувством.

Рита остолбенела. Крада тоже застыла с открытым ртом.

— Ты её… — пролепетала девушка.

— Сожрал⁈ — выдавила наконец ведьма. — Харю сожрал?

А на земле моровка потянулась и чихнула. Маленький, звонкий чих, от которого в воздухе забрызгали настоящие капли дождя. Она открыла глаза — снова глубокие, влажные, полные любопытства к миру — и уставилась на трёхглавого змея.