Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Рита быстро подняла руку:

— И ты, Волег, стоп! Все разборки и объяснения потом. Ты готов играть?

Лынь кивнул, недовольный кречет приземлился на плечо Крады. Она зажмурилась, борясь с невыносимым желанием заткнуть уши.

Первые ноты мелодии, которая совсем не напоминала то, что Крада слышала тогда, в их встречу у Нетечи-реки, поползли по просыпающемуся после долгой зимы болоту. Медленно, тягуче, как смола, сочащаяся из вековой сосны — вздохи трясины, вобравшей в себя кровь, пот и слёзы.

Мусика стелилась по земле, обвивала подножие Неболтай-камня, просачивалась в его трещины. Крада, не выдержав, приоткрыла один глаз и увидела, что камень… дрогнул. Будто по древней глыбе пробежала рябь. Лишайники на его поверхности засветились тусклым, фосфоресцирующим светом.

Тело Лыня теряло чёткость, растворяясь в звуке. Он был уже не молодцем в белой рубахе, а сгустком тоскующей энергии, проводником между миром живых и миром каменной памяти.

И тогда Неболтай ответил.

Он не заговорил, нет, но из его трещин, из-под лишайников, повалил густой, серый туман. В нём заклубились образы, сперва смутные, как тени на воде, потом всё чётче. Рита ахнула, отступив на шаг, её каменное спокойствие дало трещину.

Лынь играл, и его музыка была теперь нитью, на которую камень нанизывал бусины чьих-то судеб. С каждого образа, с каждой всплывшей судьбы на него липла чужая тоска, как паутина. Он играл всё отчаяннее, как утопающий, который барахтается в водовороте не своих воспоминаний. Силуэт Лыня мерцал, сквозь него уже проступали контуры чего-то иного — то ли змеиной чешуи, то ли корней древнего дерева. Казалось, сам он вот-вот растает в этом потоке чужой памяти.

Туман клубился, образуя всё новые и новые картины. Их становилось много… слишком много. Лица — плачущие, смеющиеся, старые и молодые. Леса, которые росли и сгорали. Реки, что меняли русло. Руки, тянущиеся к небу, и мечи, падающие в грязь. Каждая трещина на камне источала чужую жизнь, чужую боль, чужую надежду. Они заполняли всё пространство вокруг, смешивались, свивались, превращались в жуткое, непонятное наслоение монстров из света и тени. Воздух гудел от шепота тысяч голосов, сливающихся в один оглушительный, бессмысленный гул.

— Останови его! — закричала Рита, прикрывая уши ладонями. Её глаза были полны не страха, а ярости. — Он нас всех в эту трясину памяти затянет! Он не может выбрать одно!

Но Лынь, казалось, уже не слышал её. Его свирель выла, завывала, плакала, подчиняясь воле камня. Волег сорвался с плеча Крады и, описав круг, с криком налетел на мусикея, пытаясь клюнуть его в руку, прервать игру. Но что-то невидимое отшвырнуло птицу, и он с глухим стуком упал в мох.

Крада стояла, оглушённая вихрем образов. Сердце колотилось где-то в горле. Сквозь этот хаос она пыталась уловить что-то знакомое — силуэт гуся, форму камня. Но ничего. Только поток.

Камень был слишком стар, слишком полон. Он вываливал перед ними ВСЁ, что видел за тысячелетия. Как ребёнок, вытряхивающий на пол корзину с игрушками. Ему нужен был точный вопрос. Не крик в пустоту, а копьё, брошенное в самую цель.

Она сделала шаг вперёд, сквозь холодную пелену тумана, встала так близко к камню, что почти касалась его мшистого бока. И закричала, вкладывая в крик всю свою волю, на которую была способна.

— Ищи другие камни, играй про Гусь-камень…

Всё замерло на мгновение, звук свирели Лыня дрогнул и оборвался на высокой, вопросительной ноте.

Он понял. Не разумом — душой, что стала сейчас звуком, тетивой меж мирами. Он смолк, сделал короткий, глубокий вдох, как ныряльщик перед погружением в ледяную бездну. И прикоснулся к свирели вновь.

На этот раз музыка родилась не из воздуха, а из самой земли. Первые ноты были низкими, гулкими, как удар сердца горы. Поток образов замедлился, будто упираясь в невидимую стену. Лица стали таять, леса рассыпаться пеплом. Туман сгустился в одну точку перед Крадой, прямо у трещины, похожей на старый шрам. И там, в глубине, что-то проступило.

Краде почудилось, будто земля под её ступнями натянулась, как кожа на барабане. Болотная вода в лужах заходила мелкой, частой дрожью, совпадая с ритмом. В мелодии возник резкий, сухой, как щелчок, звук ломающейся кости. А за ним — лавина, память породы, слоистая и древняя, как сам мир.

И эта память стала подниматься.

Звук рос, ширился, превращался в глухой, всепоглощающий гул. Гул исполинской каменной гряды, что некогда касалась неба. В музыке Лыня были стук молотов глубин, кующих хребет земли, и свист ледников, стачивающих каменные бока, и тихий звон кристаллов, растущих в темноте веками. Это была тоска Неболтай-камня по цельности, по тому времени, когда он не валялся одиноким старым булыжником на равнине, а высился частью великой, молчаливой силы. Частью горы, имени которой никто не помнил, может, потому что некому тогда было давать ей имя.

Потом — первая трещина.

В мелодии возник резкий, сухой, как щелчок, звук ломающейся кости мира, который тут же рассыпался на тысячи осколков. Высокие, визгливые нотки — это откалывались острые скалы. Глухие, обвальные аккорды — рушились склоны. Музыка больше не пела, она плакала каменными слезами. В ней слышалось падение, распад, невыносимая тяжесть разделения.

Среди этого грохочущего хаоса родился один‑единственный голос. Он пробился сквозь грохот обвала — тонкий, чистый, полный такой щемящей тоски, что у Крады перехватило дыхание. Это была песня осколка. Одинокая, потерянная, блуждающая мелодия, которая то взмывала вверх, пытаясь вспомнить высоту, то падала вниз, в немое отчаяние. Она звала, искала в хаосе другие, родные по звучанию, обломки — грубый бас соседа‑валуна, звенящий дискант гальки. Но находила лишь эхо и тишину.

Музыка Лыня вобрала в себя эту тоску и выплеснула её наружу. Она показала боль и память камня о том, что он — часть, оторванная от целого.

Это была не карта и не надпись. Всего лишь тень от несуществующего здесь солнца. Она падала от воображаемой скалы и ложилась на воображаемую воду. И в очертаниях этой тени, удлинённой и заострённой, угадывался… клюв. Клюв огромной птицы. Вода под тенью стояла неподвижной, тёмной гладью, но Крада внезапно поняла, что течёт она не так, как все реки. Она стремилась вспять, в самую глубь земли. Тень держалась несколько вздохов, а потом дрогнула и распалась, словно её стёрла невидимая рука. Туман рванулся обратно в трещины камня, с глухим всхлипом, будто мир втянул в себя воздух. Свет в лишайниках погас.

Тишину, наступившую после, нарушало только тяжёлое, прерывистое дыхание Лыня. Он