Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

К удивлению Крады, как-то очень привычно подошла к змеиному боку, потрогала чешую — крупную, холодную и слегка липкую — и кивнула, будто проверяла качество товара. Потом, не церемонясь, взяла и полезла. Упиралась коленями в стыки пластин, цеплялась за что попало. Со стороны это смахивало на то, как карабкаются на скользкий, покрытый ракушками валун.

Голова Ярыня повернулась к ней, ноздри расширились, выдохнув два клубка едкого дыма с запахом гари и старой крови. В воздухе повис немой вопрос.

— Тише ты, — отмахнулась Рита, но в уголках её глаз заплясали морщинки — то ли от улыбки, то ли от напряжения. — Я просто прикидываю, выдержит ли двоих. Ты ведь у нас не первой свежести, старина.

Злынь на соседней шее издал короткий, похожий на скрип ржавых ворот, звук. Возможно, смеялся, но это могло быть и предупреждением. Крада почувствовала, как по спине пробежали мурашки. А если он Риту… того…

Но обошлось. Ведьма уже сверху оглянулась:

— Ну, чего застыла?

— Как ты так сноровисто вдруг? — удивленно спросила Крада. — Будто и не впервой тебе…

— Ну, — ответила, немного смутившись, Рита. — С летающим псом Семарглом, отцом Волега, у нас и романтические моменты бывали. Такие… воздушные.

Крада нащупала тот самый выступ под левой лопаткой змея, куда удобно ложилась коленка, сунула ногу и потянулась за чешуйку на загривке, думая только о том, чтобы не соскользнуть вниз, в ту самую липкую полосу чего-то тёплого, что сочилось между пластинами.

Волег не стал париться. Взлетел и уселся на макушку самого безопасного из трёх голов Лыня, как на насест.

Шея Ярыня повернулась, удостоверяясь, что все готовы, он фыркнул — из ноздрей вырвались два клубка едкого дыма, и Смраг рванул с места. Сначала Краду с силой прижало к чешуе, не от скорости, а от того, что земля ушла из-под них. Потом — толчок, будто громадную пружину распрямили где-то под брюхом змея, и их понесло.

Смраг плыл по воздуху, как огромная, чёрная рыба в невидимом течении. Его тело извивалось, мощные мускулы играли под чешуёй, отталкиваясь не от земли, а от самого воздуха, будто он был плотнее воды.

Под ними лежал лес. Не знакомый, буреломный бор тропинок и зарослей, а тёмный ковёр вечнозелёных сосен с проплешинами ещё сухого березняка, усеянный серебристыми нитями речушек и мрачными заплатами болот. Деревья стали крошечными, с этой высоты не было видно ни лешачьих мороков, ни троп. Только огромная, спящая мощь земли, уходящая к горизонту. И они неслись над этим, держась на спине древнего чуда.

Через несколько минут, которые показались вечностью, внизу замелькали знакомые поля.

— Так, — прокричала Рита сквозь вой ветра, поворачиваясь к Краде. — Видишь ту седловину между холмами? Это к Быстрой. Значит, уже близко, левее. Скажи своему змею, чтобы на полянке приземлился, если ближе подлетит, ягушку покалечит.

Смраг, казалось, и сам понял. Он сделал плавный разворот, мир под ними накренился, Краду на мгновение потянуло в сторону, и тут же змей пошёл на стремительное снижение. Не камнем, как раньше, а длинной, пологой дугой, будто он собирался приземлиться не на полянке, а аккурат на пороге.

Воздух засвистел в ушах, низина стремительно набирала детали, форму, запахи — уже не леденящей прозрачности высоты, а сырой земли и дыма из трубы. В последний момент змей выпрямился, мощный толчок мышц погасил скорость, и они мягко, почти бесшумно, приземлились в двух шагах от края поляны, втоптав в размокшую землю прошлогоднюю ботву и оставив в грязи глубокие, когтистые борозды.

Тишина, наступившая после рева ветра и свиста падения, была оглушительной. Крада отлепила онемевшие пальцы от чешуи. Рита уже сползала на землю, отряхивая руки, будто только что вернулась с обычной охоты, а не с полёта на трёхглавом чуде.

— Ну, — сказала она, оглядываясь с опаской на Злыня. Его жёлтый глаз, словно налитый расплавленным воском, следил за каждым её движением. — Вид сверху ничего, но трясёт как в ступе.

— На любовнике, конечно, удобнее, — пробормотала Крада, стараясь, чтобы Рита её не услышала. Она немного обиделась за своего змея.

— А то! — подмигнула ведьма, которая всё-таки услышала. — Шерсть-то шёлковая… Мягкая…

Она смешно зажмурилась, но тут же вновь приобрела деловой вид.

— Мору сюда принесём. Во-первых, чтобы детинец лишний раз не волновать, а во-вторых, все три головы в мой погреб не влезут. И в-третьих… С Варьки Харю согнали, так как ему холодно и страшно стало, а Мору-то как раз холодом и не напугаешь…

— Так подтопится же на солнце… — вздохнула Крада.

— Вот именно… Нужно то, что ей неудобно, мешает.

— Ладно, — девушке не нравилась мысль опять подвергать опасности близкое существо, но, видно, доля у неё такая — брать на себя непростые решения. Она чуть помедлила, задержалась у Смрага, пока ведьма с парящим над ней кречетом, шагала к сосняку, обрамляющему поляну. — Ярынь, — шепнула одной из голов, — ты с Яркой-то поговори, а? Пусть девка не надеется. А то сидит, ждёт…

Голова Ярыня пыхнула жаром, отвернулась презрительно, но Крада уловила в этом жесте некоторую неуверенность. Наверное, всё же уболтает она его Ярку по-человечески, а не по-змеиному оставить.

— Ты иди, — крикнула она вслед Рите, — а мне тут нужно кое о чём со Смрагом перетолковать.

И в самом деле, не призналась бы Крада никому и никогда, но по змею она соскучилась.

Рита, не оборачиваясь, махнула рукой. Крада уселась прямо на прошлогоднюю жухлую траву у левой лапы, здесь чешуя была помельче, чем на спине и боках, и казалась не такой жёсткой и колючей. Она знала, что говорить бесполезно — Смраг в своём первозданном облике понимал не слова, а намерения, витавшие в воздухе, улавливал их как запахи, так рыба в мутной воде чувствует колебания. Он читал дрожь в голосе, тепло тела, всплески страха или надежды, бьющие от сердца волнами.

И всё равно начала:

— Мы с тобой и переговорить-то не успели, так всё у этого камня закрутилось. Когда ты нас с Волегом в лесу оставил…

И она принялась добросовестно рассказывать всё, что случилось за это время. Про ледяного бога, про проклятую полынью и маленького Варьку, про мир, созданный дядькой Архаэтом. Слова текли, обретая плоть: скрип полозьев по насту, вой вьюги за стеной ягушки, вкус талого снега на губах и всепроникающая, костяная усталость.

Она говорила проникновенно, почти шёпотом, а Смраг