Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Слышишь? — выдохнула ведьма.

Сначала ничего, кроме звона в ушах от усталости. И вдруг — шёпот. Не со стороны, а будто изнутри головы. Тихий, насмешливый, детский. Не слова, а так — пустое шипение, как ветер в сухом тростнике.

— Ничего такого, — ответила Крада.

— И я нет, — сказала Рита. — А значит, кто-то хочет, чтобы мы услышали тишину. Идём.

Они двинулись дальше, но лес будто сжался, стал теснее. И вдруг где-то недалеко, но со всех сторон раздался звук.

Как будто кто-то смеялся коротко, отрывисто, словно бересту с деревьев сдирал.

— Не оглядывайся, — прошипела Рита, не сбавляя шага. — Иди.

Они прошли ещё десяток шагов, когда услышали звон бубенцов невидимой тройки. Упряжка среди ночи в чаще леса?

— Морок, — шепнула Рита. — Не обращай внимания. Вот же местные шиши повылазили, как только ледяные монстры с зимой ушли…

Крада обернулась на шорох, который теперь подобрался совсем уже в ближайшие кусты. Потом оттуда раздался резкий, пронзительный визг, точно зайца душили. Девушка невольно вздрогнула всем телом.

— Иди, — повторила Рита, но её голос стал жёстче.

Теперь звуки посыпались со всех сторон. Прямо над головой — дикий, нечеловеческий хохот, обрывающийся на самой высокой ноте. Слева разрывал уши тонкий, плачущий свист, словно кто-то наигрывает на тростинке грустную песню. А впереди, будто из самой тропы, — глухое, мерное постукивание палкой по замёрзшей земле.

Крада почувствовала, как по спине побежал холодный пот. Она напрягла слух, пытаясь уловить эхо — отклик леса на эти крики. Но его не было. Хохот, визг, свист — всё это повисало в мёртвом воздухе и глохло, будто лес стал ватным одеялом, поглощающим любой звук.

— Рита… — начала она, и собственный голос показался ей чужим и слабым.

— Молчи, — отрезала ведьма. Она остановилась, прислушиваясь уже не к голосам, а к чему-то другому. Потом резко схватила Краду за руку и потянула в сторону, с тропы, в колючую чащу ольшаника. — Бежим. Не по дороге. Не останавливайся!

Они побежали, спотыкаясь о корни, изворачиваясь от веток, хлещущих по лицам. Сзади игра разгорелась с новой силой. Теперь нечисть не просто пугала — она передразнивала. Их собственные голоса, искажённые до неузнаваемости, летели за ними:

— Ри-и-та! — визжало с одной стороны.

— Кра-а-да! Мамочку ищешь? — гудело с другой.

От этого последнего Краду чуть не вывернуло наизнанку. Она споткнулась, упала на колени в ледяную жижу ручья. Рита, не останавливаясь, выдрала её оттуда.

Они вывалились на небольшую открытую поляну, в центре которой, освещённый бледным светом начинающего всходить месяца, стоял пень. Огромный, дубовый, будто спиленный век назад.

— Рита, — Крада в изнеможении осела на землю. — Мы к этому пню уже третий раз выходим. Я его помню.

Ведьма обернулась, её лицо в темноте было бледным пятном. Она осмотрела поляну, поваленную берёзу с обломанными сучьями, похожими на костяные пальцы.

— Шиш поганый, — беззлобно выругалась она. — Да, были. Час назад.

Они сменили направление, стараясь идти по памяти о положении звёзд. Но звёзды словно прятались за рваные клочья облаков, которые не плыли, а просто висели. Через полчаса Крада снова увидела тот самый пень. И поваленную берёзу. И на земле — свежий, их собственный, след.

— Опять, — прошептала она, и в голосе её зазвучала усталая безнадёга.

— Он водит нас по кругу, — кивнула Рита. — Леший, как он есть! Старого я по осени извела, а это кто у нас тут нарисовался?

Из кустов раздалось поросячье хрюканье, и в тот же момент стремительная тень внезапно с тёмной высоты спикировала вниз. Кусты затрепыхались, и из них выкатился, кубарем, мохнатый, бесформенный клубок, больше похожий на спутанный комок корней и мха, чем на живое существо. Следом, подгоняя острым клювом визжащий ком, появился кречет.

— От ты ж… — всплеснула руками Рита. — Лешачонок! Молоденький совсем, кто ж ты такой будешь? Лес-то по родству передается… Значит…

Клубок на земле дёрнулся, застонал. Из него что-то начало вытягиваться — не вставать, а именно расправляться, как разворачивается смятый, сырой лист бумаги. Комок мха и сучьев вытянулся, выровнялся, обрёл подобие фигуры.

Перед ними стоял лешачонок.

Невысокий, тощий до тщедушности. Не человек, но уже и не просто лесная нежить — что-то промежуточное, неустойчивое. Его кожа была бледной, нездоровой, как шляпка поганки, просвечивающей в сумерках. Всё тело казалось скроенным из корявых прутьев и обтянутым этой странной древесно-кожей. А лицо… Оно было не живым ликом, а маской из старой, потрескавшейся берёсты, с двумя узкими прорезями вместо глаз. И в этих прорезях, в самой их глубине, тлели два крошечных, зелёных огонька. В них горела чистая, незамутнённая, детская обида.

Он тряхнул головой, с него посыпались сухие иголки и мох, и зашипел. Звук был похож на то, как ветер гуляет в пустом дупле, вырывая оттуда последние клочья паутины.

— Значит… значит, ведьма, ты дядьку моего извела, — выдохнуло лесное чудище. — Весь лес трещал тогда… Ая в дупле сидел, дрожал. А теперь… — он кивнул в сторону Волега, который, не сводя с него глаз, чистил клювом перо на крыле, — … ещё и своего сынка пернатого натравила. Думал, заиграю просто, попугаю до усрачки… а раз так — не проси пощады! В трясину заведу! В самую гнилую, в самую глухую, где кости не находят…

Он скомкался снова, не в клубок, а в нечто низкое, стелющееся, и побег прочь, в сторону чащи, растворяясь в ней с тихим шорохом, словно ящерица под корягой.

Крада рванулась в погоню, но Ритина рука, твёрдая и холодная, сжала её запястье.

— Стой. Не надо. Сопливый ещё, пусть живёт…

— Да он же нас заведёт на верную гибель! — вырвалось у Крады.

Взгляд ведьмы стал очень-очень хитрым. Не просто умным, а старым, как сам лес, знающим все его обходные тропки и ловушки. Она медленно, преувеличенно выразительно подмигнула Краде одним глазом: «Говорю же — сопливый, глупенький…».

И тут же, переключившись, заломила руки и громко, на всю округу, простонала:

— Ох, только не в трясину! Мокошь всемогущая, только не к этому проклятому Неболтай-камню!

Её голос, полный наигранного ужаса, раскатился по спящему лесу и, казалось, повис в воздухе, ожидая ответа.

И ответ не заставил себя ждать.

Лес снова зашевелился, но теперь тропинки не замыкались в порочный круг. Они стали