Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Ярка, наблюдавшая издалека, ахнула, зажав рот ладонью.

— Ползёт! Мокошь всетворящая, она и правда ползёт!

Мора, словно слепая личинка, доползла до берега пруда, Ярка отпрыгнула, когда маленькая моровка оказалась совсем близко. Небольшой склон, ведущий к бане, она преодолела с геройским для ее состояния порывом, оставляя за собой влажный след и этот густой, давящий запах апатии. Крада шла рядом, ободряя и вдохновляя, главным образом, обещая долгожданную прохладу и покой.

Рита стояла у расчищенного люка с поднятой тяжёлой крышкой, лицо её было непроницаемым.

Наконец, Мора доползла до него. Она заглянула в прохладную темноту, откуда пахло землёй, кореньями и вечным холодом. И, беззвучно съёжившись, скатилась туда. Раздался тихий, мягкий шлёпок.

Рита опустила крышку. Щёлкнул засов.

— Ну вот, — хрипло сказала Рита, вытирая лоб. — Теперь у нас рядом с ягушкой живёт уставшая нечисть с прилепленной к ней Харей Отетя. Веселуха.

Ярка обречённо вздохнула, подбоченясь.

— Ну, хоть не в доме. А то я уж думала, вы её на печь уложите рядышком с Варькой.

Рита бросила на неё усталый, но колючий взгляд, а потом перевела его на Краду. Девушка стояла, не отрывая глаз от запертого люка, будто могла видеть сквозь толщу дуба и земли ту маленькую, тёмную фигурку на дне. На её лице была не печаль, а тяжесть каменной ответственности.

Ведьма подошла к ней и неожиданно мягко, по-матерински, положила руку ей на плечо. Крада вздрогнула от прикосновения.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — сказала Рита, и в её обычно резком голосе прозвучали редкие, утешающие ноты. — Вытащим, как Варьку вытащили. Только выясни сперва, чем её, бедолагу, пока кормить.

— По дороге она несколько дней ничего не брала, хотя я предлагала. — Растерянно сказала Крада, припоминая. — Ни хлеб не брала, ни ягоды. Мора… играла. Ей нравилось, когда что-то происходит. Страшное, или смешное, или непонятное. Она как будто этим… питалась, не едой, а сутью события. Когда всё вокруг двигалось, кипело, насыщалась водоворотом жизни или смерти. Кажется, она мудросплетённые оттенки не очень различала.

— Ну так устрой ей представление! — развела руками Ярка. — Спой, спляши, страшилку расскажи!

— Так теперь её не развлечёшь, — мрачно заметила Рита. — Событие для неё сейчас — это поднять веко.

Она пристально посмотрела на Краду, будто что-то взвешивая. Потом резко развернулась к ягушке, и полы её поношенного сарафана, прокатились по талому снегу.

— Иди за мной. У меня есть кое-что в подполье. Не для чужих глаз, но раз уж твоя подружка стала частью хозяйства…

Ярка тут же встрепенулась.

— Я тоже! Я ведь ученица, вроде как! Мне можно!

Рита обернулась, и её взгляд был таким острым, что Ярка отшатнулась.

— Можно. Но если слово кому скажешь… Знаешь, что будет?

— Поняла, поняла! — закивала та, состроив наивно-серьёзную мину.

Ведьма отодвинула потайную дверцу в углу внезапно выращенной ягушкой незнакомой горницы — не просто половицу, а тяжеленный щит из почерневшего дуба, замаскированный под неровности пола. Под ним зияла чернота и тянуло таким холодком, что аж зубы свело. Лестница, больше похожая на приставную, уходила вниз, в звонкую, густую тишину.

— И сколько же у тебя этих подземных кладовых? — выдохнула Крада, но Рита сделала вид, что не услышала вопроса.

— Осторожно, скользко, — бросила она, исчезая в темноте первой.

Крада и Ярка, переглянувшись, стали спускаться. Ступени под ногами действительно были ледяными и немного липкими, будто покрытыми инеем изнутри. Внизу оказалось не подполье, а погребок. Небольшой, выдолбленный в глине, но с потолком и стенами, укрепленными почерневшими от времени и чего-то ещё балками. И он был полон.

Свет от кованого фонаря, который зажгла Рита, выхватывал из мрака немыслимые вещи. Не банки с корешками или жуткими частями упырёнышей. На грубо сколоченных полках стояли сосуды: стеклянные шары, внутри которых бились и клубились молочно-белые туманы, будто пойманные бури. Медные чаши, наполненные жидкостью чернее ночи — она не отражала свет, а поглощала его, и на поверхности колыхались маслянистые разводы. Но больше всего было камней. Плоских, гладких, разных оттенков — от сизого до кроваво-ржавого. И почти в каждом, будто вмурованная в саму породу, застыла тень. Иногда похожая на искажённое лицо, иногда на коготь, кое-где — просто на клубок отчаяния, у которого нет формы.

— Мокошь всетворящая, матерь мира… — выдохнула Ярка, замирая на последней ступеньке. — Это… это всё…

— Не трогай, — предупредила Рита. — Здесь не все вещи спят.

Крада подошла к ближайшей полке. Её тянуло к одному из синеватых камней. Внутри, в самой его глубине, пульсировал слабый, холодный свет. И от него веяло… знакомым. Не памятью, а ощущением. Так же сжимало живот от бессилия, так же темнело в глазах, когда в Бухтелках из полыньи тянуло бледным, синим, нечеловеческим. Только этот ужас был старше, мудрее, как будто его выдохло само болото, а не один утонувший ребёнок.

— Что это? — прошептала она, не в силах отвести взгляд.

— Мои главные запасы, — коротко сказала Рита, подходя. Её голос в этом каменном мешке звучал глухо, будто из другого мира. — Когда я нечисть разделяю, иногда получается от тела эхо отстроить. Ну такое… То, чем она жила на самом деле. Страх, ненависть, наслаждение. Это в некоторых мирах эмоциями называется. Вот я их и собираю, когда выделить удаётся. Пригождается…

Она провела пальцем по тому самому синему камню. Тень внутри дрогнула, словно потревоженная, и по коже Крады побежали мурашки.

— Для оберегов, — продолжила Рита, — чтоб чужие обходили стороной. Для зелий, сон навеять или память стереть. И для тёмных дел, про которые лучше не спрашивать.

Она отошла к дальней стене, где на узкой полке стояли не камни, а небольшие свинцовые коробочки, похожие на гробики для лялек. Открыла одну со скрипом. Внутри, на чёрном, бархатистом ложе, лежал осколок минерала. Он был прозрачным, как первый лёд на луже, и таким же хрупким на вид. Но внутри него бушевало целое крошечное ненастье — клубился и переливался туман, и если вглядеться, в его вихре угадывались обрывки чего-то жутко знакомого: шёпот, ползущий по спине, и ощущение того, что за тобой следят из самой густой чащи.

— Это эхо наваждения Лешего, — пояснила Рита, видя немой вопрос в глазах Крады. — Из нашей чащи, за Мёртвой речкой. Лет десять назад водил путников по кругу,