Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Ладно, — сказал он просто, голосом плоским, как доска. И пошёл дальше, к своей лавке, аккуратно переступив через лужу.

Это «ладно», абсолютно пустое, вывело Ярку из себя окончательно. Она взвилась, схватила его за плечо и рванула.

— Да очнись ты, болван! Что с тобой стало? Тебя хоть до крови отколоти — не пикнешь!

Варька позволил себя трясти. Его голова безвольно болталась, лицо оставалось спокойным. Это было страшнее любой истерики.

— Ярка, отпусти! — вмешалась Крада.

— Да посмотри на него! — Ярка, но в её голосе уже звучал не гнев, а прорывающийся ужас. Она отшатнулась. — Крада, да он же… он же пустой! Рита! Ри-та!

В этот момент с глухим стуком отъехала потайная дверка. На пороге, вся в серой пыли неведомых трав, возникла ведьма. Она одним взглядом просекла ситуацию.

— Всё, — тихо, но так, что слово повисло в воздухе гулким набатом, сказала она. — Разошлись! Ярка, собирайся, пойдёшь со мной в лес.

— Сейчас? — вытаращила глаза девушка. — Да я-то за что? Это же он всё… Будто, если ведро поднимет, переломится…

— Со мной в лес, — повторила Рита. — Ягушка от ваших ссор уже который день головной болью мается. Она и так давлением на наступление тепла реагирует, а тут ещё и вы галдите сутки напролёт. Пусть отдохнёт хоть часа два. Крада, ты на хозяйстве, поняла?

Крада кивнула. Всё это ей, конечно, совершенно не нравилось.

Ярка, огрызаясь и бросая на Варьку гневные взгляды, натянула тулупчик и пошла за Ритой, которая уже ждала на крыльце со своим любимым скрюченным посохом и пустым мешком через плечо. Дверь захлопнулась, оставив в ягушке гулкую, наполненную дыханием печки тишину.

Варька уселся на лавку, уставившись в печь. Казалось, буря прошла мимо него, её причины и следствия, даже краешком не задев.

— Ну ты и даёшь, — только и сказала Крада.

— Я устал, — повторил мальчишка то, что отвечал на все просьбы и крики всё последнее время.

Крада отвела глаза и вышла из горницы. Оставаться в тесном пространстве с Варькой, от которого словно исходили волны безнадёжной пустоты, сил не было. Воздух слабо пах теми самыми сахарными петушками, крошки которых они с Яркой ухватили в Городище на торжище. В тот самый первый день, когда и познакомились. Крада грустно улыбнулась, вспомнив, как они слизывали с ладоней сладкие прозрачные осколки.

Моровка сидела на ступеньке крыльца, поджав ножки, и смотрела на тающий снег.

— Мора, — позвала Крада, присаживаясь рядом.

Та повернула к ней свою остроносую, вечно удивлённую мордочку. Глазёнки блестели, как мокрый гравий.

— Дело есть…

Это было то самое решение, которое далось Краде с большим трудом.

— Играть будем? — возбудилась моровка.

— Ну… Считай, что будем. Нужно… мальчишку как бы… подтопить. В пруду, что за баней. Не по настоящему, но чтобы он думал, как в самом деле.

— У-у-у! — глаза моровки вспыхнули восторгом, и она даже подпрыгнула на месте. — Вот это дело! Сильно притопить?

— Нет, сильно не будем, — твёрдо сказала Крада. — Но он думать должен, что всё взаправду. Понимаешь? Надо испугать.

— А зачем? — Мора склонила голову набок. — Он и так боится, по запаху чувствую. Только страх у него… старый, холодный. Как камень на дне.

— Вот и нужно вытащить этот камень, — сказала Крада, вставая и отряхивая полы шубки. — Чтобы страх стал горячим и живым, зашипел, как вода на раскалённом камне. Тогда, может, и проснётся.

Мора, кажется, не очень поняла, но кивнула с важным видом, приняв условия игры. Смысл был ей не важен, главное — азарт, обещание бульканья, криков и общей суматохи.

— Так мне его прямо сейчас заиграть? С чего начнём?

Крада оглянулась на закрытую дверь ягушки.

— Твоё то самое дитё из проруби в Бухтелках… Нужно, чтобы этот голос позвал его снова. Оттуда, из пруда. А потом… потом как бы схватил за ногу. Слабо, но противно, как холодные пальцы.

Личико моровки озарилось хитрой, понимающей улыбкой.

— Я голоса умею, — похвасталась она и тут же издала звук — жалобный, зовущий, леденящий душу: «Ва-арь… поигра-а-ам…».

Шиш дырявый, по коже Крады побежали мурашки. Моровка точно «умела голоса».

— Именно так, — подтвердила она, стиснув зубы. — А хватать как будешь?

Мора показала на старую, дырявую сеть для сушки трав, валявшуюся у забора.

— Да вот же! Снизу накину, он подумает — рука.

План, который придумала Крада, а Рита точно бы не одобрила, казался отвратительным, но другого выхода у неё не было. И времени более подходящего — тоже.

— Ладно, — выдохнула девушка. — Так и поступим. Только смотри… — Она взяла моровку за холодный острый подбородок. — Ровно так, как я скажу, ни движения больше. Не навреди, иначе…

— Иначе ведьма частями посадит меня по банкам, — кивнула Мора. — Я поняла. Только играем.

Она юркнула в сторону бани, растворившись в серых тенях предвечернего леса.

Крада вошла обратно в горницу. Мальчик сидел на том же месте.

— Варь, — сказала Крада, не садясь. — У пруда за баней что-то шевелится. Не то выдра, не то… Не пойму. Может, та щука, про которую Рита говорила? Пойдём, глянем? Там двое нужно.

Он медленно повернул к ней голову. В его глазах — пустота, но в самой глубине, как на дне колодца, мелькнула слабая искра раздражения.

— Зачем? — голос был плоским. — Рита с Яркой придут, посмотрят.

— Так они ещё когда придут! А если это та щука, она сеть порвать может, которую Рита на гольцов ставила. Она потом заставит чинить. Тебе охота несколько дней с сетью возиться?

В Варьке явно шла тихая внутренняя борьба. Лень и апатия говорили «сиди». Страх перед многодневным трудом шептал «встань». Прошло несколько томительных секунд. Потом он, со слабым, почти неслышным вздохом, поднялся с лавки.

— Ладно, — сказал он всё тем же бесцветным голосом, но в нём уже слышалась не просто усталость, а глухое, подавленное недовольство. Его блаженную неподвижность снова нарушали. И он шёл своей новой шаркающей походкой не из интереса, а чтобы этот покой в будущем сохранить.

Они отправились к бане, от которой уже тянуло сыростью и запахом прошлогоднего веника. Чуть дальше на маленьком лесном пруду