Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Пойдём уже, — Рита накинула шаль, схватила с приступка одну из своих неизменных самокруток, которыми дымила, когда «шибко подумать нужно было». — Охотится твой Волег. Мышей нажрётся и спать, чего ему? Совсем на папашу своего стал похож…

Она произнесла это нарочито грубо, словно злилась на сына, что довёл и себя, и её до жизни такой. Толкнула низкую дверь и вышла во двор, не оглядываясь. Крада, бросив на Ярку взгляд, полный извинения, последовала за ней. Холодный, оттепельный воздух обнял их после избной духоты.

Рита не пошла далеко. Она остановилась прямо перед баней, у самого её угла, будто спина почерневших брёвен могла защитить их от любопытных ушей из избы. Закурила свою скрутку. Дым, густой и терпкий, смешался с тем сладковато-кислым запахом, что всегда витал около приступка.

— Тут дело такое… — Она не глядела на Краду, уставилась куда-то за острую крышу ягушки. — Харя пропала.

— Какая Харя⁈ — Крада ожидала чего угодно, но только не этого.

— Та самая, что на Есее твоей сидела.

— Какая же она моя? — пробормотала Крада, всё ещё не понимая, что у них за разговор происходит. Только сердце-то сжалось: нехорошо это, ох нехорошо!

— Говорила тебе, вырезать её не получится, она в девочку уже вросла. Я её и… выманила. На себя вела.

— Зачем?

— Потому как я — баба сильная, прожжённая, мне все эти страдания, тоска и обида побоку проходят. Ну, пришлось постараться, из души кое-что потащить, там в глубине, конечно, много чего клубится, временем придавленное. Харя-то наживку проглотила, у меня всяко для неё вкуснятины больше, чем у девочки, по матери скучающей. Моя тоска ядрёная, солью и потом пропитана, сверху жгучими пряностями присыпана. Она и перетекла. Я Есее противоядие по губам размазала, девочка глаза открыла, улыбается, народ вокруг рыдает от счастья. А я Харю на своём горбу в ягушку перетащила, да тоску и свернула. Она, как слизень по камню, с меня и соскользнула. Я её до поры до времени в бане заперла. Думала, позже соображу, как употребить. А тут Ярка твоя приблудилась, опасно было выпускать нечисть.

— И? — Крада никак не могла понять, чего Рита вызвала ее на этот разговор вдалеке от ушей Ярки и Варьки.

— Исчезла она несколько дней назад.

— Убегла?

— Да как? Она сама передвигаться не может, только когда в человека вопьётся.

— Значит…

— Я детям строго-настрого сказала к бане не подходить. Если кто-то из них заглянул…

— Варька? — охнула Крада.

Рита кивнула:

— Сходится. Корыто, что у бани стояло, он перевернул, потом — лихорадка с ним случилась, и наутро я Харю на месте не обнаружила.

— И что теперь? Что это вообще за Харя такая?

— Я про разные слышала, — Рита закурила новую скрутку, и её лицо в вспыхнувшем на миг пламени стало резким, как у старой хищной птицы. — Хари Алконоста, что орут и злятся, защищая хозяина от всего света. Хари Суки — те прут чёрной неблагодарностью, кусают руку кормилицу. А Хари Отетя просто лежат камнем на душе, давят, чтобы не шевелилась, не хотела, не мучилась. Хари — они как маски. Надел человек и будто защищён. Только маска та к лицу прирастает, а под ней своё, настоящее, потихоньку сходит на нет. Высыхает.

Она выдохнула дым, наблюдая, как он тает в холодном воздухе.

— Какую я от Есеи отлепила, точно не знаю, похоже, что Ленивца. Если ещё каких, неизвестных, по свету не разбрелось.

— И это прицепилось к Варьке? Вот шиш поганый, только что от одной нечисти избавили, ну почему такая несправедливость…

— Именно поэтому, — Рита швырнула окурок в начинавший оплывать сугроб. — У него рана незажившая ещё, он для нелюдей как вскрытый улей для медведей.

— Так что теперь-то? — наконец спросила Крада, и её голос прозвучал хрипло. — Ждать, пока она нажрётся и отвалится? Но этому не бывать, так? Ты говорила, что прирастает эта Харя к лицу всё сильнее.

— На меня обратно сманить не получится, — кивнула Рита. — Она раскусила, второй раз не прокатит.

— На меня, может?

Рита глянула на нее со смесью злобы и тревоги:

— Ну богатырша мне нашлась! Всех одним махом побивахом.

— А что, по-твоему, делать⁈ Сидеть и смотреть?

Ведьма поднялась, шагнула к ней вплотную:

— Я про то, что не нужно лезть куда ни попадя, не зная броду, — её шёпот был резким. — Остынь. Харю нельзя перехитрить, как тупого упыря, невозможно ударить, не получится испугать! Она питается тем, что человек сам даёт. Да несчастный ещё и благодарит, так как думает, что она его защищает. Тут с умом подходить нужно.

Крада стиснула зубы и отвернулась, чтобы Рита не видела, как дрогнули губы. В голове привычно вспыхнуло горячее — пойти, вырвать, сломать, спасти любой ценой. Но она уже знала плату таким порывам.

— С умом… — повторила она тише. — Ладно. Думаем.

Рита кивнула, будто именно этого и ждала.

— Пойми главное: Харя — не хворь. Её не «лечат», а разоблачают, — ведьма прищурилась. — Пока она полезная — не отцепится. Надо, чтобы мальчишка сам её возненавидел.

— А если он не сможет? — резко спросила Крада. — Если ему… хорошо?

Рита помолчала. Где-то в лесу с треском обломилась ветка, и звук показался слишком громким.

— Тогда будет лениться всё больше, — сказала она наконец. — А когда есть устанет, придется в рот бульон заливать, чтобы с голода не скончался.

Краду передёрнуло.

— Нет, — выдохнула она. — Не дам.

— Потому и говорю: с умом, — Рита бросила на неё быстрый взгляд. — Харя Отетя боится выбора, когда необходимо что-то решать.

— То есть, — медленно сказала Крада. — Варьку нужно перед лицом опасности не защитить, а… оставить без защиты? Он же ребёнок…

— Кого это когда останавливало? — отрезала ведьма. — Тем более Харю… Но она даже перед лицом опасности попробует договориться.

— Харя? Договориться? — Крада хмыкнула, но внутри неприятно кольнуло.

— Они все такие. Маски ведь. А маска всегда знает, кому и что пообещать.

В этот момент дверь ягушки скрипнула. Обе вздрогнули. На пороге стоял Варька. Босой, в одной рубахе, слишком тонкой