Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Ярка злится, — произнёс он ровно. — Велела сказать, вы слишком долго.

Крада проводила его взглядом, и сердце у неё ухнуло куда-то вниз.

— Он и в самом деле на себя совсем не похож.

— Видела? — шепнула Рита. — Кажется, она уже хорошо сидит.

Крада медленно кивнула.

— Значит, пусть маска сама захочет слезть.

Рита посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом и впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему — хищно и одобрительно.

— Вот теперь ты говоришь как надо. Только без меня не вздумай нелюдь гонять!

Глава 9

Думай двояко, а делай одинако

Утром земля хрустела под ногами ледяной коркой, к полудню превращалась в липкое месиво, а к вечеру снова затягивалась хрупким синим настом. Лес стонал, сбрасывая с ветвей тяжелые шапки снега, и каждый такой обвал эхом отдавался в просыпающейся тишине.

В ягушке шла своя, суетливая жизнь, в ожидании приближающейся распутицы.

Рита, упрямая и сосредоточенная, как старый дятел, пыталась сохранить свой порядок, который придерживалась годами, когда в ягушке не толпился этот шумный народ, требующий заботы. Она выходила на охоту за мелкой нечистью, которая постепенно выползала погреться на еще нежаркое солнце. Малявки-нелюди, разомлевшие под долгожданными лучами, теряли бдительность — самое время ведьме наловить побольше уродцев для своих опытов. Возвращалась угрюмая, закрывалась в тайной подпольной комнате, не пускала туда даже Ярку, которую уже было начинала зимой учить своему мастерству.

Потом выходила и целыми днями что-то чинила, скребла, перекладывала. То ладила рассохшуюся дверь в сенях, то перебирала запасы в подполье, вынося на свет пучки трав, от которых пахло прошлым летом — мятой, зверобоем, горькой полынью.

Ярка металась между двумя состояниями: лихорадочной деятельностью и тоской. То она, сжав губы, драила до скрипа уже и так чистый пол, то вдруг бросала всё, утыкалась носом в запотевшее стекло и смотрела в лес, где, как ей чудилось, бродил её Ярынюшка. Ну, или ещё кто, достойный Яркиного обожания. Девка явно переспевала. Её энергия, не находя выхода, копилась и грозила вот-вот выплеснуться на кого-нибудь — обычно на Варьку.

— И чего ты уставилась на него, как сова на пень? — шипела она, заметив, что Крада опять неотрывно наблюдает за мальчишкой. — Давай ему тумаков надаём, совсем, бестолочь, обленился. У нас в деревне таких леженей оглоблей лечили.

Но Крада видела не лень, а глубокую воду, в которой тонул знакомый озорной огонёк.

Варька изменился. Он не болел, не капризничал, не скучал, а просто… был. Его день протекал с размеренностью речного течения.

Просыпался последним, когда запах пекущихся оладьев уже не оставлял выбора даже самому крепкому сну. Медленно, будто сквозь тягучую воду, сползал с печи, садился за стол и терпеливо ждал, пока ему в миску положат еду. Ел он много, молча, методично, не замечая вкуса — будто выполнял важную, но скучную работу.

Потом наступало время «дел». Рита могла попросить: «Варька, дровец подкинь» или «Варька, сбегай к ручью, водицы». Он кивал — спокойно, без тени прежней готовности сорваться с места. Он делал. Ровно столько, сколько было сказано. Ни больше, ни меньше. Принесёт полено, сядет на лавку и смотрит в одну точку, будто внутри него застывают невидимые шестерёнки, ожидая следующую простую команду.

Однажды Крада попробовала его расшевелить.

— Варь, — сказала она, усаживаясь рядом на завалинке, где он грелся на солнце, неподвижный, как ящерица. — А помнишь, как мы в Бухтелках Куцему Козю студень в пим навалили?

Он медленно повернул к ней лицо. Глаза, обычно живые и острые, мутными стёклами без единой мысли отражали небо.

— Было дело, — произнёс мальчишка ровным, лишённым интонации голосом.

— Мы так хохотали тогда, — Крада, не удержавшись, хихикнула, вспоминая, как Козь ковылял, отставляя ногу в испорченном пиме. — Я до сих пор без смеха подумать не могу.

Варька пожал плечами:

— Смех — он сил много требует. А я устал.

И отвернулся, снова уставившись в пространство. Он не страдал от недостатка сил, а глубоко и безнадёжно отдыхал. Харя Отетя нашла в нём плодородную почву — мальчик, прошедший через ужас потустороннего, бегство, потерю отца и странствия с Крадой, был измотан до самого дна своей детской души. И тварь дала ему то, чего он так отчаянно жаждал, сам того не осознавая: полный покой. Отдых от чувств, от выбора, от самой необходимости хотеть.

Крада от бессилия только сильнее сжала кулаки в карманах пообтрепавшейся шубейки.

И Волег беспокоил её — он всё реже возвращался в ягушку, иногда по несколько дней летал в ведомых только ему далях. Прилетал довольный, сытый и всё более безучастный. Садился на балку у притолоки в сенях, щурился на суету, происходящую где-то под ним, внизу.

— Ну ты ещё чуть-чуть потерпи, — сказала ему Крада, протягивая ладонь с хлебными крошками.

Кречету эти крошки всегда были чем-то вроде насмешки, но он терпеливо склёвывал их с руки Крады, словно подкрепляя этим их негласный союз. Сейчас же помедлил чуть больше, чем следовало, и у девушки замерло сердце — неужели перестаёт её узнавать? Но через мгновение Волег курлыкнул, опустил голову, взял осторожно острым клювом кусочек хлеба.

— Знаю, — сказала Крада. — Я пока ничего не могу сделать, нужно оттепели дождаться. Как камни под снегом-то искать? А когда мы этого Гуся отыщем, там и сладится всё. Архаэт, дядька мой проклятый, обещался, что мама моя человеческий облик вернуть тебе постарается. Твоя не может, а вот моя — да.

Добавила с некоторой гордостью.

В сени с крыльца засунулась любопытная мордочка моровки. Слушала издалека, в тепло, конечно, не заходила. Мора всё порывалась «поиграть во что-нибудь интересное», но Крада строго-настрого запретила всякую самодеятельность. Пришлось пообещать невообразимо прекрасное приключение, только в ожидании похода к Неболтай-камню моровка вела себя довольно прилично. А Крада ломала голову, как объяснить остальным появление ещё одного «сотоварища».

Сейчас она шикнула на любопытную физиономию, опять повернулась к Волегу:

— Ты только…

— Да сколько можно! — из горницы раздался негодующий вопль Ярки, перебил просьбу Крады не забывать, что Волег всё-таки человек.

В крике было столько гнева, что Крада мгновенно распахнула дверь, залетела внутрь.

— Ты что, слепой? — орала Ярка на Варьку. — Руки отсохли? Подними! Весь пол уже в луже!

Оказалось, что Варька в пятый раз проходит мимо опрокинутого ведра, даже не пытаясь его поднять. Мальчишка медленно повернул голову. Взгляд скользнул по