Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Ярка медленно протёрла руки о холщовую юбку. На её ладонях остались серые разводы от каменной пыли.

— Ладно, — выдохнула она. — После ужина. Когда Рита уйдёт в кутник с этими своими… кореньями. Там она до полуночи режет да по банкам рассовывает.

Девушка посмотрела на Варьку оценивающе.

— Только если ты пикнешь, или чихнёшь, или ещё какую дурь сделаешь — я тебя сама в ту баню закину. Понял?

* * *

Когда Рита скрылась в подполе, они, не обменявшись ни словом, крадучись выскользнули в сени.

Дверь на улицу приоткрылась с тихим, предательским всхлипом. Девушка и мальчик на секунду замерли на пороге, ослепленные кромешной, бархатной тьмой. Небо исчезло, съеденное стужей, только где-то в вышине тускло светилась ледяная краюха месяца, не дающая ни тепла, ни теней.

Они пошли к чёрному силуэту бани в дальнем углу двора. Снег под ногами был не пушистым, а спрессованным в жёсткий, хрустальный наст, звенящий с каждым шагом, будто они ломали рёбра скованной земле. Звук был таким громким, что казалось, он разбудит весь лес, спящий за околицей.

Баня выскочила перед ними внезапно. Брёвна, почерневшие от времени и пара, вросли в сугроб по самую крышу. Маленькое волоковое окошко под коньком было затянуто толстым, пузыристым льдом — слепой глаз.

Здесь, в колодце между баней и забором, мороз стоял особенный. Он не кусал, а лип. Цеплялся к ресницам, мгновенно покрывая их инеем, впивался в голую кожу у висков жгучими волосками. И запах… Он был еле уловим, но оттого ещё назойливее. Кислый, как смесь мокрого пепла и старой, нестиранной шерсти, пропитанной потом. Или немытого, живого тела, запертого в тесноте. Они замерли, вжавшись в стену, слушая. Из-за двери бани не послышалось ни звука. Только запах стал чуть слаще, будто из щели поддувало теплом.

Окно было высоко. Ярка толкнула Варьку локтем в бок и кивком указала на корыто, вмёрзшее в землю у стены. Оно сидело в снегу, как каменное. Варька упёрся в наст ногой, с силой дёрнул. Лёд сдался с тихим, скрежещущим скрипом, который прозвучал громче любого крика.

Они замерли, вжавшись в стену, слушая. Из-за двери бани не послышалось ни звука.

Варька перевернул корыто и поставил под окно. Дно, покрытое шершавым инеем, зловеще заскрипело под валенком. Он ступил на него, поднялся, прильнул к ледяному пузырю окна. Сперва только чернота, постепенно бледнеющая слабым, тусклым светом откуда-то снизу, как от гниющего пня. Он выхватывал из темноты полок, чёрную каменку.

Потом зрачки расширились, выловив из мрака отсвет — не от огня, а от какого-то тусклого, фосфоресцирующего пятна.

Варька вгляделся, затаив дыхание.

На голом земляном полу сидело что-то бесформенное, аморфное. Сгусток тёмно-серого, почти чёрного вещества, которое медленно, лениво перетекало само в себя, как густая смола. И от этого бесцельного течения исходил тот самый кислый запах запертости и нестиранного тела. Оно было бесконечно одиноким, и его одиночество ощущалось таким плотным и тяжёлым, что, казалось, прогибало сам пол.

И вдруг на его поверхности, там, где серая масса была чуть светлее, возникло как бы лицо. Не человеческое, на нём не проглядывалось ни глаз, ни рта. Просто намёк на черты, сливающиеся и расплывающиеся, как образ в треснувшем зеркале. И это нечто повернулось к окну.

Оно не могло видеть Варьку, но как-то почувствовало его присутствие. Ленивая скука на миг оживилась непонятной жадностью. Серое вещество подалось в сторону окна медленной, тягучей волной, как желе, тронутое ложкой. И из его глубины выплыл звук, который вобрал в себя все звуки пустоты: скрип несмазанной двери, шорох мыши за печкой, тиканье сосульки, падающей во дворе. И этот звук сложился в одно ясное, беззвучное слово, которое врезалось прямо в сознание:

ОСТАНЬСЯ.

Отчаянная, всепоглощающая мольба тонущего, который увидел на берегу другого человека.

Варька отпрянул так резко, что корыто качнулось и с грохотом опрокинулось, вышвырнув его в сугроб. Он лежал на спине, глотая ледяной воздух, и смотрел в чёрное небо. Но чернота плыла у него перед глазами, смешиваясь с пятном того серого, скучающего нечто. И в ушах, сквозь свист ветра и собственный стук сердца, всё ещё гудело беззвучие отчаянного:

ОСТАНЬСЯ.

Оно оставалось в голове, как шум в ушах после громкого крика. Как лёгкий звон в абсолютной тишине.

Ярка рванулась к Варьке, схватила за ворот тулупа.

— Чего разлёгся? Такой шум своим корытом устроил, Рита точно услышала!

Мальчик позволил себя поднять, и его ноги повиновались, но с какой-то облегчённой, автоматической покорностью, будто тело уже начало забывать, зачем оно вообще двигается.

Они побежали к дому, ворвались в сени. Колючий холод снаружи резко сменился теплом человеческого жилья внутри. Варька вытер лицо рукавом.

— Что ты там видел? — прошипела Ярка, впиваясь в него взглядом.

— Не знаю, — честно выдохнул Варька. Голос звучал глухо, отрешённо. — Ничего такого… Просто… темнота. И тишина.

Он соврал и сам не понял, зачем. Словно часть его — та самая, что теперь была тёплой и сонной, — не хотела делиться, а жаждала оставить это переживание при себе.

Ярка смерила его взглядом, ничего не поняла, но поморщилась.

— Пошли внутрь. Выглядишь как мертвец.

В избе было тепло, но Варька всё равно дрожал. Он сел на лавку у печи, прижался спиной к нагретому кирпичу, но холод изнутри не уходил. Ярка поставила перед ним кружку с травяным отваром — пар поднимался, клубился, но запах не пробивался сквозь то, другое: кислый, как мокрый пепел.

— Ну? — она села напротив, скрестив ноги. — Так что там было? И не ври!

Он помолчал, глядя в кружку. Поверхность отвара дрожала, отражая огонь в печи, и в этих бликах ему снова виделось то серое, тягучее нечто.

— Ничего, — повторил он. — Я же сказал. Просто… темно. И тихо.

Ярка прищурилась.

— И от темноты и тишины ты так отпрянул, что грохнулся вместе с корытом?

Он не успел ответить, потому как раздался голос Риты:

— Эй, детинец, вы чего там притихли? Что гремело? Уронили что-то важное — убью.

Голос донёсся не из-за занавески в подпол, а прямо из горницы, за их спинами. Рита стояла в дверном проёме, вытирая руки о тряпицу. На этот раз от неё пахло не гнилью, а резкой, лечебной горечью полыни и дымом. Она смотрела на них не сердито, а с усталой, всё понимающей внимательностью, которая была страшнее любой злости.

Ярка вздрогнула и резко обернулась.

— Это он, — брякнула