Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Значит, будем знакомиться, — пожала плечами Крада. — Я нынче вообще со всеми знакомлюсь. С ледяными богами, с нерождёнными, с моровками… Знаешь ли, ко мне, можно сказать, целая очередь выстраивается. Добавлю в список ещё кого-нибудь — невелика беда.

— Я не в очереди! — тут же возмутилась Мора.

— А где?

— Я… просто рядом.

Крада усмехнулась, но ответить не успела.

Сначала ей показалось, что это ветер. Потом — что снег оседает. А следом она ясно услышала: кто-то шёл. Медленно. Не проваливаясь. Слишком ровно для человека.

— Слышишь? — прошептала Мора.

— Слышу, — так же тихо ответила та, не шевелясь.

В поле, шагах в тридцати, проступила тень. Не фигура — скорее, намёк на неё. Словно воздух там был плотнее, темнее. Она двигалась, но каждый шаг будто запаздывал.

— Эй, — негромко сказала Крада. — Мы не твои.

Тень остановилась. Поле замерло. Ветер шевелил снег, но звук больше не шел с земли, а словно откуда-то сверху, с самой пустоты. И тогда раздался голос — скрипучий, глухой, с лёгкой насмешкой.

— А чьи?

Мора вздрогнула.

— Мы вообще проездом, — добавила Крада. — Переночуем и уйдём. Без огня, без следа. Не напакостим.

Тень будто наклонила голову.

— Без огня… — протянула она. — Значит, знаете.

— Приходилось учиться, — сухо сказала Крада.

Молчание растянулось. Холод вокруг стал гуще, словно ночь решила проверить их на прочность.

— Здесь река, — наконец произнёс голос. — Под снегом.

В темноте как будто усмехнулись.

— Знаю, — кивнула Крада. — Потому и огня не палим. Там… Посмотри, я отделила тебе ровно половину.

Она кивнула на придавленную ледышкой тряпицу, в которой и в самом деле оставила половинку краюшки хлеба и сухих ягод.

Тень постояла ещё мгновение, раздумывая, и тяжесть в воздухе, давившая на грудь, начала понемногу ослабевать, рассеиваться. Ночной гость тихо, почти неслышно, рассмеялся — звук был похож на треск лопающегося под давлением льда.

— Бывалая, — сказал он. — Ладно. До утра — ваше. Только не храпите.

И растаял, растворился в темноте так же внезапно, как и появился. Лишь одинокий след на снегу — неглубокий, будто от огромной птичьей лапы — остался на секунду, но его тут же замело позёмкой. Гостинцев ночной гость не взял.

Мора вдруг фыркнула — коротко, не удержавшись.

— Он смешной.

— Не говори так, — негромко сказала Крада. — Ещё услышит. А у тебя чувство юмора так себе…

— Пусть, — буркнула Мора. — Это кто был?

— Кто-то местный, — ответила Крада, пошевелив онемевшими пальцами. — Я по Мороку-то до этой зимы далеко от дома никогда не шастала, с ледяными обитателями не очень знакома. Видимо, из тех, кто не любит, когда будят спящие воды. Страж, что ли. Или просто старый хозяин этих мест. Таких много в глухозимье. Ты лучше должна знать.

— Со всеми не перезнакомишься, — слабо пискнула моровка.

Они замолчали. Ночь окончательно вступила в свои права. Где-то далеко под снегом шевельнулась вода, и Крада вдруг подумала, что Гусь-камень, если он и есть, тоже может быть таким — ни тёплым, ни холодным. Просто терпеливым. Ждущим.

— Крада… — голос Моры донёсся уже сквозь сон. — А если мы его не найдём?

— Найдём, — ответила она, сама не зная, кому больше — моровке или себе. — Обязательно найдём, куда мы денемся?

Ветер завыл громче. Крада подтянула верёвку, проверяя узел. Холод уже не просто пробирал — он впивался в кости, заставляя тело дрожать. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить тепло очага, запах печёного хлеба…

Крада то проваливалась в сон, то выныривала из него, как из ледяной воды. Сознание плыло, цеплялось за обрывки мыслей: верёвка, камень, скрип снега… Холод медленно, терпеливо подбирался к телу, пробирался сквозь шубу, одежду, кожу, пока не достиг самых костей, и они начинали ныть тупой, неумолимой болью. Где-то под снегом, в ледяном плену, неустанно ворочалась, вздыхала вода, и от этого звука было не по себе — словно кто-то очень большой и старый переворачивался во сне с боку на бок, и земля слегка содрогалась.

Один раз она проснулась от странного, смутного ощущения — будто рядом, в ледяной пустоте, стало чуть теплее. Не тепло — просто исчезла та острая, режущая струя холода, что била в бок. Она медленно, с трудом открыла глаза, отяжелевшие от дрёмы.

Мора сидела неподалёку, но теперь — слишком близко для той дистанции, которую она держала раньше. Не касалась, но была рядом — спиной, плечом, самим своим присутствием. От неё исходил слабый, холодный свет, но под ним, кажется, снег чуть подтаял, потемнел.

— Ты чего? — хрипло спросонья спросила Крада.

Мора вздрогнула.

— Я не хотела, — быстро сказала она. — Просто… так легче. И хуже.

Она протянула ладонь, показав на снег под тем местом, где только что сидела: на белой поверхности осталось небольшое, но отчётливое тёмное пятно — влажное, подтаявшее.

— Видишь? — с досадой, почти со злостью прошипела она, сжимая пальцы в кулак. — Мне нельзя. А я всё равно лезу.

— Отойди, — мягко, но твёрдо приказала Крада. — Чего тебе мучиться?

Мора кивнула и послушно отпрянула, снова становясь холодной, колючей, отстранённой, как и прежде. Но в её синих глазах, мелькнувших в темноте, Крада успела увидеть что-то вроде укора — не к ней, а к самой себе.

— Я ещё попробую, — тихо произнесла Мора после долгой паузы. — Позже. Если не растаю совсем.

— Не растаешь, — сказала Крада, закрывая глаза и чувствуя, как снова накатывает сон. — Ты же упрямая. Утром растолкай меня. Чтобы не уснуть… навсегда.

Мора ничего не ответила. Только обледеневшая река тихо вздохнула под ними. А может, показалось.

Глава 7

О чем не сказывают, о том не допытывайся

Ярка, сжав зубы, дробила в каменной ступе что-то твёрдое и смолистое. Каждый удар пестика отдавался в висках тупой болью — Рита велела толочь до состояния серой, горькой пыли, без единой крупинки.

Варька сидел на полу у печи, чистил корзину лука. Слёзы текли у него по лицу ручьями, он шмыгал носом и злостно сдирал шелуху вместе с половинкой луковицы. Шелуха летела в сторону, попадала в таз с чистой водой для варки. Ярка видела это краем глаза. С каждым промазанным