Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

впервые за весь разговор мелькнуло что-то вроде обычной, почти человеческой эмоции — смеси досады и смутной нежности. — У меня до сих пор, — он коснулся пальцами места чуть ниже ключицы, где чешуйчатый покров образовывал едва заметный, более тёмный шрам, — осталась метка. Она не сходит. Ни при каких трансформациях, ни при какой смене облика. Твоя мать, будучи ещё совсем юной, вломила мне за… В общем, выдрала у меня кое-что из глотки, да ещё и ударила чем-то тяжёлым. Разве такое забудешь? Это как заноза в вечности. Постоянно напоминает.

— Вы ссорились… — Крада медленно выдохнула, пытаясь осмыслить несоразмерность сказанного. — И вы были детьми… Вы… что вы такое были?

— Были? — Архаэт медленно обвёл рукой пространство вокруг, и его жест включал в себя и причудливые изгибы терема, и селитьбу за окном, и, казалось, сам густой, сладкий воздух этого места. — Мы и есть. Просто мир вокруг стал другим. Грубее, плотнее, суетливее. Он начал кристаллизоваться, обретать жёсткие формы, законы, которые вам кажутся незыблемыми. И нам пришлось… свернуться. Упаковать себя, свою суть, в обёртки, которые этот новый мир мог вместить без того, чтобы треснуть по швам. Твоя мать выбрала один путь. Я — другой. — Он посмотрел на свои пальцы, идеальные, безупречные, но со слишком плавными, лишёнными знакомых суставов изгибами. — Она всегда была более склонной к… ассимиляции. К проникновению внутрь, к растворению в чужом, чтобы понять его изнутри.

— То есть она стала человеком? — уточнила Крада, и в её голосе прозвучала надежда, которую тут же попыталась задавить.

— О нет, — мягко, но бесповоротно поправил Архаэт, и в его глазах мелькнула искорка древней иронии, столь же старой, как сами звёзды. — Разве кто-то из Архов может стать человеком? Это всё равно что сказать: «океан стал лужей». Она… скажем так: примеряла жизни. Как платья. Надевала на себя биографию, плоть, судьбу, проживала её от звонка до звонка — и снимала. Это был её способ. В отличие от меня. — Он кивнул в сторону окон. — Я предпочитаю изучить среду, понять её законы, а затем… переделать их под себя. Под свою концепцию удобства. Как видишь.

В его позе была холодная удовлетворенность скульптора, любующегося своим творением, пусть и жутким.

— Так где она сейчас? — настаивала Крада, чувствуя, как надежда тает. — В каком из этих… «платьев»?

— Я потерял её нить, — повторил Архаэт. — Это честно. Тарха… она исчезла, и это происходит не так, как с человеком, который хочет скрыться. А как… туман рассеивается на рассвете. Она растворила свою связь с этим местом, с этой эпохой. Чтобы её не нашли.

— Но ты же её брат! Ты должен чувствовать!

— Чувствовал, — коротко, почти резко бросил он. — Сначала невыносимое страдание, панику, боль — той силы, что разорвала мой каменный сон и вышвырнула меня в этот мир, жалкого и истерзанного. А теперь… — Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Теперь слышу только пустоту. Тишину на том месте, где всегда был её… фон. Её шум. Её уникальная сигнатура, цвет её души, если хочешь. Она погасла. Сознательно. Я не знаю, как объяснить это понятнее. Извини.

Крада почувствовала подкатывающее отчаяние. Она прошла такой сложный путь, оказалась у самого края разгадки, а ответ, поманив, растаял, как весенний лёд.

— Значит, ты ничем не можешь помочь? — В её голосе прозвучала горечь.

— Я не говорил, что не могу, — поправил её Архаэт, и в его позе, в повороте головы снова появилась та самая хищная, внимательная грация. Он сделал шаг навстречу, и пространство между ними сжалось, стало интимным, опасным. — Я сказал, что не знаю, где она. Но я подозреваю, куда она могла уйти. Когда такие, как мы, хотят спрятаться от мира настолько основательно… мы уходим назад. К истокам. К тому, что было до форм, до имён, до разделения на твёрдое и мягкое, живое и мёртвое.

Он замолчал, давая словам повиснуть в тёплом воздухе.

— Я не могу описать тебе это, — продолжил он, и в его голосе впервые появилось что-то вроде усталости от невозможности объяснить очевидное. — Потому что в вашем языке нет слов для этого. Там, где звёзды, понимаешь?

— Небо? — неуверенно предположила Крада.

Архаэт улыбнулся.

— Это с одной стороны, да. Недалеко. А с другой… дальше, чем может представить самое смелое воображение. Но дорога туда… — Он прищурился, изучающе глядя на неё. — Не для тех, кто цепляется за свою человеческую форму слишком сильно. Кто боится потерять своё «я». Тебе придётся ослабить хватку, племянница. Позволить той части себя, что от меня, от неё, — проснуться. Иначе ты просто не пройдёшь. Среда там… активная. Живая в ином смысле. Она проверяет на подлинность.

Он выдержал паузу.

— Эта дверь… — В его голосе прозвучала песня далёких, чужих звёзд. — Дверь в утробу мира, в тот костяк, на котором держится ваша хрупкая Явь. Там камни помнят тепло иного солнца, а в воздухе до сих пор висит солёный привкус давно высохших морей. Твоя мать, Тарха, ушла в самое сердце нашей общей колыбели. И могилы. Готова ли ты увидеть, из какой глины, из какого первозданного хаоса мы все, в конце концов, слеплены?

Крада замерла. Страх сковал её холодными пальцами. Но под ним бушевало что-то ещё — упрямое, жадное, то самое, что гнало её сквозь ледяные бури и тёмные леса.

— Ты пойдёшь со мной? — спросила она, уже зная ответ.

— Сам я не могу, — Архаэт покачал головой, и в его движении была странная, почти комичная досада. — Меня не пустят. Я, понимаешь… немного навредил местной экосистеме. Из-за одной невинной шалости, мелкого недоразумения с аппетитом… Кое-кто из Старших на меня взъелся. Так что этот путь только для тебя.

Архаэт замолчал надолго. Он не смотрел на Краду, а разглядывал свои слишком безупречные пальцы. Потом вздохнул, будто вспомнил что-то невесёлое и давнее.

— Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе пропала всякая игра, осталась лишь плоская, усталая поволока. — Думаю, твоя мать как бы… свернулась. Ушла в тот миг, когда мы здесь… проявились. Тогда эта реальность ещё колебалась, выбирая форму. И мы были не такими. Более… текучими.

Он не стал жестикулировать. Его взгляд, снова отдалённый и бесцветный, упёрся в тёмное, чуть влажное пятно на