Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Только еще разочек, — моровка засеменила следом. — А тот дядька твой, он прямо всю деревню поломал?

— Тут хуже, — вздохнула Крада. — Знаешь, я думаю, он ведь крылатый был, я видела. И пока в чреве земли спал, питал силой своей полётной её плоть. Вот и рождались на ней человеки, которые к полётам способны были.

— Это как от наледи мы, зимние существа, происходим?

— Ну да, верно, — кивнула Крада. — Селитьба-то, или как у вас в Приграничье называют — деревня, величалась Крылатой. Люди такие в ней рождались, крылатые человеки. А он, дядька мой Архаэт, крылья свои заломал, с корнем выдернул, сила полёта из земли и ушла. Он этих людей не просто сожрал, он их сути лишил. Без крыльев они что? Ползают по земле, из пустого в порожнее переливают…

Она вспомнила мужика у колодца, с жуткой сосредоточенностью наполняющего и опустошающего вёдра.

— Тут знаешь, с умом подойти нужно. Где-то же крылья его спрятаны? Не может такая великая вещь просто так исчезнуть. Не дело это, что крылатые больше не рождаются. Позже, наверное, займусь, как Гусь-камень найду, маму повидаю, да уговорю её Волега в человечье обратно обличье пустить. Как было: хочет — птица, хочет — человек.

Моровка промолчала. Кажется, глубоко задумалась.

К сумеркам поле раздалось шире, чем казалось днём. Белизна растянулась до самого горизонта, и нигде — ни дерева, ни кургана, ни камня, за который можно было бы зацепиться взглядом. Только снег, да небо, постепенно темнеющее, тяжелеющее. Ветер перекатывал по насту сухие снежные крупинки, и они шелестели, как песок. Где-то вдалеке, за линией горизонта, сгущались тучи — но это могло быть просто игрой света.

Крада замедлила шаг и стала смотреть под ноги внимательнее. Снег там уже не хрустел, а глухо стонал, будто жаловался на тяжесть её шагов. Она прислушалась: глубоко внизу что‑то ворочалось — не грозно, а словно вздыхало во сне.

— Под нами река, — сказала Мора. — Не та, большая. Другая. Спит.

— Я чувствую.

Она остановилась окончательно, закрыла глаза и прислушалась. Не ушами — всем телом. Теперь знала, что глубоко внизу, под толщей снега и льда, медленно ворочалась вода. Это было не угрожающее движение, а скорее размеренное, как дыхание спящего зверя. Она представила, как под ними течёт невидимая река — тихая, упрямая, не сдавшаяся морозу.

Пространство вокруг было пустое, как выскобленный стол. Ни огонька, ни дымка, ни тени — только ровная белизна, уходящая в сизые сумерки, да ветер, лениво перекатывающий по насту сухой снег. Холод становился ощутимее — он уже не щипал кожу, а проникал глубже, до самых костей. Крада поёжилась, обхватила себя руками, пытаясь удержать остатки тепла. Мысленно перебрала припасы: кусок чёрствого хлеба, горсть сушёных ягод, фляга с ледяной водой. То, что осталось из собранного в ягушке Риты, конечно, ничего у Архаэта Крада брать не стала. На ужин хватит.

— Ладно, — сказала она наконец. — Без костра так без костра. Не впервой.

— Правда? — Мора оживилась. — А ты без огня не замёрзнешь?

— Замёрзну, — честно ответила девушка. — Но не сразу. А там как повезёт. «Авось», знаешь ли, наше родовое божество, — фыркнула Крада.

Ночлежище она выбрала не сразу, и не потому, что сомневалась, — просто в таких местах спешка редко прощается. Она прошла ещё несколько шагов, осторожно, будто примеряясь к земле, потом остановилась, притопнула, дала снегу осесть под подошвой и только после этого кивнула, словно сама себе.

Здесь. Вроде держит — а большего в поле ночью и не просили.

Она прислушалась к ветру, к тому, как снег поскрипывает под ногой, к лёгкому гулкому звуку, который идёт от замёрзшей земли под поверхностью. Затем опустилась на колени, сметая тонкий снег с небольшого бугорка.

— Помогай давай. Или ты только ехидничать умеешь?

— Я умею многое, — обиделась Мора и демонстративно отвернулась. Но через миг всё же скользнула ближе и начала ладошками приглаживать снег, оставляя на нём узоры, похожие на рыбью чешую.

Работали молча. Сумерки сгустились быстро, будто кто-то опустил на мир тяжёлую шерстяную попону. Небо стало низким, фиолетовым, и в нём уже проступили первые бледные звёзды — острые, как льдинки. Поле утратило белизну, превратившись в ровную тёмную пустоту, где не за что было зацепиться взглядом. Ветер пошёл низом, не резкий, но настойчивый, и снег под ним начал тихо поскрипывать, словно переговаривался сам с собой.

Ладони наткнулись на накрепко схватившийся ледяной камень — холодный, тяжёлый, устойчивый. Крада достала верёвку, обвила ею талию, проверила узел, потом провела другой конец к камню и закрепила надёжно, сжимая петлю так, чтобы даже если тело чуть соскользнёт по насту, оно не скатится вниз. Да и ветром, поднимись буря, сразу во сне не утащит.

Мора всё это время стояла рядом, не приближаясь и не отходя, будто между ними пролегала невидимая черта, переступать которую она не решалась. Босые ноги моровки едва касались поверхности, инеистые пряди на ветру почти не шевелились, и только взгляд выдавал живой интерес.

— Ты всегда так устраиваешься? — спросила Мора наконец.

Крада не сразу ответила; она прислушивалась к полю, к тому, как оно дышит под слоем снега, как где-то глубоко ворочается вода, не просыпаясь, но и не засыпая до конца.

— Если не собираюсь утром проснуться в другом месте — да. Не хочу вдруг обнаружить, что меня куда-нибудь утащило ветром, — ответила, проверяя, как верёвка держит тело и камень. — Тогда так.

— Люди странные, — фыркнула Мора. — Вы заранее знаете, что во сне беспомощны, и всё равно ложитесь спать.

— Ложимся, так как сон силу даёт и от невзгод лечит, — пояснила Крада. — Садись ближе. От меня хоть чуть тепла будет.

— Мне нельзя близко, — ответила Мора не сразу. — Я хочу, но от тебя… плохо.

— В каком смысле?

Мора помялась, потёрла ладонью запястье, где снег схватился тонкой корочкой.

— Жжёт. Но… — она замолчала, нахмурилась, будто злилась на себя. — И тянет.

Крада посмотрела на неё внимательнее, но ничего не сказала. Ветер прошёлся низом, снег начал тихо скрипеть под своими крошками, и тишина, казалось, загустела. Мора подошла и села, но не рядом, а чуть поодаль.

— А если придёт кто, а ты спишь? — спросила она шёпотом.

— Кто?

— Ну… всякое. В поле