Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Предполагаемый дядя откинулся на спинку с небрежной грацией человека, давно привыкшего к тому, что пространство подстраивается под него. Локоть покоился на резном подлокотнике так, будто тот вырос именно под эту руку. Жест вполне себе человеческий для того, кто ещё недавно разрывал живую плоть голыми руками.

И был он невероятным красавцем. Высокий, могучего сложения, с лицом, будто высеченным из тёмного мрамора — резким, гордым, безупречным. Длинные иссиня-чёрные волосы были заплетены в тяжёлую косу, лежавшую на плече. Кожа — тёплая, с лёгким золотистым оттенком, будто солнце его не покидало даже зимой.

На нём была не одежда, а что-то вроде живого покрова — тёмные, переливающиеся на свету чешуйки, похожие на кожу гигантской змеи или драконью броню, облегали торс и плечи. А там, где когда-то зияла кровавая рана от вырванных крыльев, теперь расходились по спине мощные, изящные наросты — не обрубки, а скорее гребни или костяные пластины, похожие на складки горной породы или окаменевшие папоротники. Это не было уродством. Это была его новая форма, совершенная и чужая.

Крада непроизвольно попятилась, и доска скрипнула под ногой. Едва слышно, но в абсолютной тишине шорох прозвучал пронзительным эхом.

Голова на троне медленно повернулась. И его взгляд, белый, без зрачков, как в их первую встречу, но теперь полный холодного, бездонного сознания, упал на неё. В бесцветных глубинах что-то дрогнуло — не эмоция, а воспоминание. Он узнал. Белёсость медленно отступила, зрачки собрались — будто он вспомнил, как выглядят люди.

Глаза стали вишнёво-карими, почти человеческими.

— Не гляди так, — сказал он лениво. — Такое чувство, будто меня опять судят любимые родственники. А я их, признаться, терпеть не могу.

Крада не сразу поняла, что это — приглашение.

— Ты… — начала она и осеклась. — Мы встречались по осени? Это правда — ты?

Он усмехнулся. Улыбка была красивой, светской и совершенно безжизненной.

— Мутации, дорогая, — сказал, слегка покачивая головой. — Когда я очнулся, всё вокруг было… ядовито. Эта реальность, она жгла, как кислота. Каждый выживает, как может, слышала? И в тот момент я не нашёл ничего более подходящего для восстановления, кроме местной… протоплазмы, скажем так. Честно говоря, — он развёл руками в изящном, чуть театральном жесте, и чешуйки на его предплечьях сверкнули тусклым золотом, — я не до конца понимал, что делаю. Инстинкт, знаешь ли.

— Ты мой дядя, — сказала Крада глухо. — Это правда? Ты — Упырий Князь, и ты почему-то брат моей мамы.

Глава 5

Купил лихо за свои деньги

Упырий Князь, который по странному капризу судьбы оказался близким родственником Крады, слегка наклонил голову. Свет в горнице не падал на него, а мягко обтекал, подчёркивая безупречные линии его нового облика.

— Формально? — он улыбнулся одним уголком губ, и эта улыбка была холодной и отточенной, как лезвие. — Да. По крови — безусловно. Ты носишь в себе ту же древнюю пыль, что и я. По опыту же… — Он сделал ленивый, всеобъемлющий жест, вместивший в себя терем, селение за окном и, казалось, сам клубящийся за стенами морок. — Ну, скажем так, я старше этого мира, в его нынешнем обличье, на добрых несколько тысячелетий. Но родственные связи… — Его вишнёво-карие глаза, столь обманчиво человеческие, сверкнули искоркой чего-то вроде насмешливого любопытства. — Такая милая, трогательно-наивная людская привычка. Признаться, мне она нравится. В ней есть свой уют. Свой порядок.

Крада сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Под оттаявшими пимами в тёплой горнице уже натекла лужа.

— Ты убил моих близких! — вырвалось у неё, и голос прозвучал хрипло, сорвав благопристойную тишину. — Тех ратаев из Заставы, что пришли сюда прошлой осенью! Миклая, Доброга… Я хорошо их знала! Они, которые…

— Которые пришли убить меня? — перебил он, уточняя, и в его бархатном голосе не прозвучало ни раздражения, ни гнева. — С луками, стрелами, мечами? И той самой праведной яростью, что так хорошо горит, знаешь ли. Очень питательная штука.

— У них была причина! — крикнула Крада, делая из натёкшей лужи шаг вперёд. Пол под её ногой мягко подался, будто вздохнул. — Ты вырезал целую деревню!

Он оглянулся через плечо — без тени смущения, скорее с видом садовника, которого упрекают за форму подстриженного куста.

— Ах, вот это, — вздохнул невероятно красивый чудовищный дядя, и в его вздохе слышалась искренняя, почти бытовая досада. — Поверь, после нескольких эпох сна в каменном лоне аппетит просыпается… неловкий. Несоразмерный. Я искренне старался вести себя прилично, но голод — такой невоспитанный спутник. — Он повернулся к окну, и его профиль на мгновение вырезался на фоне мутного золотого свечения. — Но я компенсировал. Видишь? — Он указал длинным, слишком идеальным пальцем в сторону селитьбы. — Всё цело и работает. Дым из труб, вода в колодцах, порядок на улицах. Люди даже довольны. В пределах, разумеется, их нынешних возможностей. Я дал им то, чего они в итоге хотели: покой без тревог, день без неожиданностей, вечность без вопроса «зачем».

— Что ты с ними сделал? — выдохнула Крада, и в её голосе был уже не гнев, а леденящий ужас перед масштабом случившегося. — Они… они пустые.

— Они адаптированные, — мягко, с терпением учителя, поправил он. — Я же говорил, что среда, этот ваш шумный, болезненный мир, был для меня токсичен. Я не мог изменить себя, так как слишком закостенелый и упрямый для этого. Поэтому я немного подстроил среду. Сделал её… взаимоприемлемой. Кое-кто назвал бы это мутацией, — он заглянул Краде в глаза, словно ища одобрения, но, встретив лишь искреннее непонимание, огорчённо вздохнул. — Ладно, тебе будет понятнее слово «проклятие», так? Я же называю это актом вежливости. Не заходя в чужой дом в грязных сапогах, а постелив у порога собственный коврик. Они ходят по нему. Им удобно.

Он внезапно сорвался с места. Не встал — исчез с кресла и возник в двух шагах от Крады, не нарушив тишины. Остановился совсем близко, наклонился, и она почувствовала исходящее от него тепло, густое, как от печной заслонки. Он вглядывался в лицо девушки с почти фамильярной, хищной внимательностью, будто читал по её чертам давно забытую, но знакомую книгу.

— А ты, моя дорогая