Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

вниз, всё больше убеждаясь — ей не померещилось. Там, где ещё недавно царила смерть, теперь раскинулся ухоженный посад. Она замедлила шаг, прислушиваясь. Ни лая собак, ни криков детей, ни перекличек хозяек. Только мерный стук — будто кто‑то неторопливо выбивает ритм на туго натянутой коже. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, пронизывая воздух, как невидимая паутина.

Первого человека она увидела у колодца на околице. Низкорослый мужичок в зипуне мышиного цвета черпал воду. Набрал полное ведро, развернулся, поставил его на сруб. Потом вылил воду, зачерпнул снова. И снова. Он просто переливал воду из колодца в ведро и обратно. Лицо его, загорелое и морщинистое, было совершенно спокойно. В нём не читалось ни скуки, ни усталости, а только сосредоточенность на важной для него, но совершенно ненужной работе.

— Эй! — позвала Крада. Голос прозвучал хрипло, сорвался на полуслове, будто густой воздух не дал ему вырваться.

Мужик не обернулся. Он закончил движение — поднял полное ведро, бережно вылил его обратно в чёрную дыру сруба, — и только потом, с той же плавной неторопливостью, повернул голову. В глазах не было ни вопроса, ни удивления.

— Я ищу кое-кого, — выпалила Крада, впиваясь в него взглядом, пытаясь найти в глазах хоть искру, тень памяти, боли, чего угодно. — Кто в селитьбе главный?

— Он в тереме, — кивнул мужик. Слова звучали медленно, тягуче. — Иди прямо. Не ошибёшься.

И снова взялся за ворот колодца. Разговор был окончен, мужик дал ответ, больше от него ничего не требовалось. Его мир снова сузился до черпака, ворота и ведра, и в этом мире не было места ни для лишних слов, ни для лишних глаз.

Крада пошла по улице, и с каждым шагом чувство неправильности нарастало. Дома стояли ровно, будто выстроенные по линейке. Брёвна были тёмными, почти чёрными, но не от гари, а от какого‑то глухого, впитанного блеска, как у мокрого речного камня. Окна отражали небо, и Краде чудилось, что за каждым из них кто‑то неподвижно ожидает.

Её рука сама потянулась к рукояти ножа за голенищем, и от этого жеста, от шороха кожи по дереву, ей сразу стало легче. Она — вот, из плоти, с бьющимся сердцем. А это… Это было ненастоящим.

Она видела людей, которые носили вёдра, чинили плетень, везли по хрусткому снегу сани, гружённые дровами. Женщина в белом платке медленно, с бесконечным терпением вытряхивала половик.

Но что‑то было не так.

Она выбивала его о воздух, и пыль из него не летела. Крада попыталась поймать взгляд проходящей мимо старухи — та прошла мимо, не задержавшись.

Все эти лица были спокойными до пустоты, а движения — лишёнными той суетливой энергии, что отличает живых. Они не разговаривали и не смотрели прямо. Скользили взглядом мимо, словно Крады не существовало, или будто она была частью пейзажа: сугробом, деревом, тенью. Лица вроде нормальные, обычные, даже спокойные и почти красивые — и в то же время пустые, сглаженные, как если бы кто-то слишком усердно стирал с них лишние черты.

Краде вдруг показалось, что за поворотом мелькнул знакомый образ Миклая, ратая из Заставы, в той самой, расшитой невестой рубахе, окровавленный кусок которой она несколько месяцев назад нашла на этой, тогда насквозь прожжённой земле. Не смея окликнуть, потревожить эту монотонную взвесь ненастоящей жизни, она бросилась вслед за силуэтом, исчезнувшим за одной из слишком правильных изб.

То, что она приняла за Миклая, остановилось у заснеженной лавки, на которой женщина в белом платке что-то старательно месила в большом корыте. Он положил около неё засохший букетик прошлогодних цветов, обернулся, словно почувствовал умоляющий взгляд Крады.

— Добре, Мик… — слова застряли в горле.

Это была только оболочка Миклая, и дело вовсе не в том, что он её не узнал. Взгляд… Из серых, обычно с ехидным прищуром глаз старого знакомого на Краду уставилась пустота. Она, эта пустота, не задевая, пронеслась по девушке, ничего не отражая, и снова скукожилась в глубине взгляда. Оболочка Миклая кивнула и пошла куда-то дальше чуть косолапой походкой давно сгинувшего в этой земле парня.

Женщина с родимым пятном около глаза продолжала водить ладонями в своём большом корыте. Так Людва мяла тесто, но руки у женщины были чистые, она старательно вымешивала пустоту с выражением спокойного усердия на лице.

— Добро тебе, — сказала Крада негромко.

Та подняла голову. Глаза ясные, светлые и совершенно пустые. Она кивнула.

— Добро, — ответила. И добавила после паузы: — Уже близко.

— Что близко? — Крада почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Женщина не ответила. Она снова уставилась в корыто, и её пальцы возобновили свой мерный, бесцельный танец. Кожа на руках была белой, почти прозрачной, и нити синеватых жил читались сквозь неё.

Крада попятилась, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Не мороз — другой, внутренний, от которого не согреться. Она огляделась: всё вокруг было слишком правильным, слишком ровным. Ни кривого плетня, ни покосившегося забора, ни брошенной на снег тряпицы.

Словно ниоткуда, обходя корыто с призрачным тестом, вышла девочка. Лет шести, не больше. Румяная, в синем платьице, с двумя тугими косичками, перевитыми красными ленточками. В руках она бережно несла тряпичную куклу. Кукла была старая, залатанная, с лицом, раскрашенным свекольными пятнами и вышитым рваными нитками, — две точки-глаза и уголок рта.

— Добро тебе, — сказала Крада, присев, чтобы быть с девочкой на одном уровне. Голос её сам собой стал мягче. — Красивая кукла. Как её зовут?

Девочка остановилась. Подняла на неё глаза. Они были огромными, синими и совершенно пустыми. Как две глубокие лужицы после дождя, в которых отражается безоблачное небо.

— Её зовут кукла, — вежливо сообщила девочка. Голосок был тонким, чистым и безжизненным, звякнул ложкой в пустой чашке.

— А… а как твоё имя?

— Меня зовут девочка, — последовал немедленный, заученный ответ.

Крада проглотила комок в горле.

— А куда ты её несёшь, куклу?

— На место, — она указала пальцем куда-то за спину Крады, в сторону одного из одинаковых домов. — Нужно вернуть её на место. Она должна сидеть на сундуке, лицом ко входу.

— Это твоя кукла? — Крада судорожно цеплялась за обрывки пустого разговора.

Та покачала головой.

— Не знаю. Наверное.

— Но где ты её взяла?

— В другом месте.

— Что⁈

— Там, где она сидит у окна. Пока солнце не коснётся вот его. — Девочка указала пальцем с обкусанным ногтем