Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Эй, — не выдержала она наконец, не отрываясь от ступы. — Ты на луковницу нам чистишь или еду для скотины готовишь?

Варька вздрогнул, уставился на неё мокрыми от слёз глазами.

— Чего?

— Шелуха в воде плавает. Всю миску загадил.

Он покосился на таз. Действительно, на поверхности болтались бурые плёнки.

— Выловлю, — буркнул он и потянулся к воде замызганными пальцами.

— Рукой⁈ — Ярка ударила пестиком так, что ступа звонко дзынькнула. — Ты совсем дурак? Теперь всю воду менять! Будем мыть из той же луковой жижей?

— Не ори ты! — огрызнулся Варька, отдёргивая руку. — Не княгиня мне, чтоб приказы раздавать! Сама бы лучше помогала, а не языком молола!

— Языком? — Ярка оставила ступу, подошла к нему. От неё пахло пылью и злостью. — Я тут с утра по приказу Риты грызло это дроблю, которое тебе в жизнь не расколоть. А ты даже лук почистить как человек не можешь. Только мусоришь. Как дома, у мамки, да?

Варька вскочил. Луковица выскользнула из пальцев, стукнулась о половицу и юркнула под стол — туда, где уже валялись комки высохшей шелухи.

— А ты как? Я хоть работать пришёл! Меня Крада… меня Крада не зря взяла!

— «Взяла»! — Ярка фыркнула, и в её смехе была острая, ядовитая жалость. — Она тебя, как вошь из шубы, вытряхнула, зайчишка. А ты возомнил себя кем? Оруженосцем?

Глаза у Варьки налились кровью. Он шагнул вперёд, сжав кулаки. Он был ниже её, но шире в плечах, и от него теперь пахло луком и потом.

— Заткнись про неё! Ты… ты ей и не подруга вовсе! Где ты шлялась, когда она одна по лесам плутала? За тем своим бегала…

Он осёкся на миг, но было поздно.

— … за оборотнем своим, который тебя же, гляди, на корм обещал упырям!

Ярку словно ударили по голому нерву. Всё лицо её сперва побелело, а потом залилось густой, некрасивой краской. Она прошипела, низко, горлом, как кошка перед прыжком:

— Повтори. Про него. Повтори, и я тебя этой…

Она потянулась к тяжёлой каменной ступе.

В этот момент из-за занавески в кутник зашла Рита, вытирая руки о тряпицу, испачканную чем-то тёмно-бурым и липким. Запах от неё шёл странный, сладковато-гнилостный, как от пролежавшей всю зиму падали.

Они замерли: Ярка с искажённым злобой лицом, Варька, тяжело дыша, с поднятыми кулаками.

— Доколоти, — тихо сказала Рита, кивнув на ступу. — До пыли. И лук дочисть. Весь. Без шелухи. А потом — оба за дровами. На неделю вперёд. Порознь. Варька — к старому дубу на высечке, сушняк ищет. Ярка — к оврагу, хворост ломает. Кто первый вернётся, тот ужин начинает варить. Кто последний — моет полы и миски. И чистит ведро для отбросов.

Она посмотрела на них по очереди. Взгляд её был плоским, как поверхность ножа.

— А если услышу хоть слово грубое друг другу — оставлю обоих ночевать в бане. Выяснить, кто там… по ночам вздыхает.

Она повернулась и скрылась за занавеской. Из кутника донёсся глухой удар — будто туша упала в кадку. Потом что‑то хлюпнуло.

Ярка и Варька стояли, не глядя друг на друга. Гнев ещё бурлил в жилах, но его уже придавила холодная, неоспоримая тяжесть приказа. И страх, но не перед Ритой, а теми вздохами в темноте, которые они оба в предыдущую ночь слышали очень хорошо.

Молча, скривившись, Ярка вернулась к ступе. Звякнул пестик. Варька плюхнулся на доски, подобрал грязную луковицу и начал её обдирать, стараясь не ронять больше ни соринки. В избе стоял только скрежет камня о камень да тихое, сердитое сопение.

— Эй, — шепнул наконец, не выдержав, Варька. — А это… в бане… Оно давно?

— Так когда я сюда пришла, уже было. Рита строго-настрого запретила даже подходить. В сенях из таза моемся.

— Так что там, как думаешь?

Ярка ударила пестиком, но уже без прежней злобы, скорее от нетерпения.

— Спроси у Риты. Меня туда не пускают.

— Но ты же слышала. Вздыхает.

— И не только вздыхает. Булькает иногда. Как будто через солому пьёт.

Она отставила ступу и потянулась, хрустнув костяшками пальцев.

— И что? — спросил Варька, и в его голосе прозвучал не страх, а что-то другое.

— А то. Рита нас туда засадит, если услышит, как мы опять грызёмся.

— Ну и что? Может, там не так страшно. Вдруг это просто… больной кабан какой. Или пораненный лось, которого она выхаживает. Мне бы лося близко посмотреть… — мальчишка закатил глаза. — Только издалека и видел.

Ярка фыркнула, но в её глазах зажёгся тот же азартный огонёк.

— Лось? С такими вздохами? И тайнами? Ты сам-то веришь?

— Не верю, — честно признался Варька. — Потому и хочу глянуть.

Они замолчали. Мысль, высказанная вслух, повисла в воздухе, густая и соблазнительная.

Варька встал, подошёл к столу, упёрся ладонями.

— Я не могу, — выдавил он. Голос его был хриплым, как будто он не говорил целый день. — Не могу так. Сидеть и слушать, как оно там… дышит, и гадать, что там притаилось. Лучше знать, нет?

Девушка резко обернулась.

— А я не дура, чтобы лезть туда, куда не надо.

— То есть ты боишься, — упёрся он. В его голосе зазвучала та самая, знакомая Ярке с детства, деревенская упрямая нота. — Боишься, что Рита накажет. Или там что-то тебя… схватит.

— Она не просто накажет, а убьёт, — сказала Ярка, но уже без прежней уверенности. Скорее, констатируя факт, который только подогревал интерес.

— Она же грозилась туда посадить… А мы сами! За что убьёт-то? Да и не узнает. Если тихо. Под окном большая щель есть, мне вчера, когда дрова носил, видно было.

— Ты уже подсматривал? — в голосе Ярки прозвучало почти уважение.

— Нет. Побоялся. Одному как-то… А вдруг там чудо невиданное, а не лось и не монстр?

— Какое чудо?

— Ну… Волшебное. Если бы пакость, чего ведьме её в бане своей держать?

— У неё таких пакостей, — Ярка махнула рукой.

— Так в подполе же, — не сдавался Варька. — Она же их там…

— Она их на части разбирает, — призналась девушка. — Смотрит, из чего сделаны.

— Вот и я о том же… Была бы пакость, уже