Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Ты же…

— Тише, — Лынь резко замер и поднял руку. Его лицо стало неподвижным, как маска. — Слышишь?

Глава 16

В закрытый рот муха не залетит

— Смотри.

— Ну?

По каменистому берегу медленно передвигалась большая процессия. От нее исходил, нарастая, неприятный резкий гомон.

— Что там? — девушка прищурилась, закрывая рукой глаза от серебряного рассеянного света, которым не слепило, но резало невидимое за белесыми тучами солнце.

— Пока не поглядим, не узнаем, — пожал плечами Лынь.

От приближающейся толпы людей несло беспокойством. Они делали нечто странное.

Впереди шли молодые, уже вошедшие в цвет девушки, празднично наряженные в яркие сарафаны с причудливыми вышивками и разноцветные ленты. За ними — довольно большая толпа мужиков, баб и детей всех возрастов и занятий. Кажется, целая селитьба высыпала за околицу на какой-то ритуал. Били в тазы, орали, и стенали, и хохотали, всё это разносилось по равнине далеко и широко.

Праздник какой? Не похоже, их справляют в селитьбе, с полными столами и в уютном веселье. Похороны? Слишком ярко и шумно.

Процессия приближалась. Гул голосов постепенно перерастал в осознанное песнопение, а вскоре Крада начала различать слова. Их тянули на печальный распев, словно погребальный плач, но с совершенно неподходящим для погоста содержанием:

Тараканы погребали,

Вошки голосом кричали:

Ни за что не отскребу!

Лежит муха во гробу,

Вот же счастье, околела —

Всему миру надоела…

Люди пели, наряженные девки вопили по покойнику. В руках у них Крада рассмотрела что-то вроде небольших гробиков, вырезанных из тыкв, огурцов и кабачков. Процессия сравнялась с Крадой и Лынем, когда она увидела, что возглавляет ее ведун с резным посохом, который сначала потерялся среди пестрых девичьих нарядах. Он был еще не очень старый, но уже в таком возрасте, чтобы считаться опытным. Высокий, волосы — темные, перехваченные заговоренным очельем, но борода уже тронута сединой. Глаза живые, с огнем, совсем не как у ведуна Семидола из Грязюк.

Кто-то из толпы, следующей за девушками, замахал руками на путников:

— Дорогу не застите, беда случится!

Ошеломленные, они влились в это странное шествие.

Крада оказалась рядом с румяной бабой, подвязанной цветастым платком. Глаза у соседки были огромными, навыкате так, словно вот-вот выпадут и начнут самостоятельную жизнь. Но само лицо вид имело приятно добродушный, и Крада решилась спросить:

— Добре вам, мы путники, издалека идем, не знаем местной живы. Что у вас случилось? Почему все и плачут, и смеются сразу?

Та улыбнулась девушке, шепнула:

— Мух хороним.

Краде показалось, что она ослышалась. И в самом деле, в этих воплях и причитаниях, несущихся со всех сторон, тихий голос звучал еле слышно. Закладывало уши.

— Кого?

— В потешных гробиках — мертвые мухи, детишки наловили.

— Зачем? — не удержалась Крада.

Нехорошо, что они в пути на похороны попали. Пусть и потешные, но все-таки… Крада поежилась, выискивая в толпе глазами Лыня. Он затерялся среди серых и цветных рубах.

— Беда у нас, — еще тише произнесла словоохотливая новая знакомая. — Горька дурную муху проглотил. Вы проведите обряд с нами до конца. Чуть дорогу не перешли, нехорошо это…

— Ох ты ж, — понятливо кивнула Крада. — А вы требу в Капь давно посылали?

Та покачала головой:

— Не так чтобы недавно, но время еще не совсем вышло. Кабы большого горя у нас в Закрутихе не случилось, Черномора обманываем, глаз ему застим. Трое померли, вот — Горька четвертый. Он…

— Понятно, — кивнула Крада, — мор отводите.

Женщина замолчала, думая, говорить дальше или нет. Потом махнула рукой:

— Да не то чтобы мор… Тут…

Причитания и рыдания взметнулись новой волной, и Крада увидела, что процессия подошла к старому погосту, раскинувшемуся невдалеке от пологого берега. Могилки стояли аккуратными рядами, небольшие чуры на входе выглядели довольными — за кладбищем явно ухаживали, и требы возносили регулярно.

Люди остановились у погоста, не углубляясь. Крада увидела, что за оградой, довольно далеко от входа, приготовлены могилки. Их выкопали заранее — горки земли уже успели подсохнуть сверху. Несколько маленьких ям и одна — большая, в человеческую длину. Над «ненастоящим» кладбищем стоял раздражающий жужжащий гул.

Всё это при свете белого дня казалось странно-тягучим. Солнце поднялось высоко, и Краде было жарко под полушубком, и все эти свежие могилы, и жужжание над ними, и разряженная толпа, собравшаяся за оградой кладбища, словно выпадали из яви.

— Муха муху ешь, последняя сама себя съешь! — выкрикнул кто-то из разукрашенных девок, и все резко замолчали.

Крада обернулась туда, куда устремились все взгляды, и чуть не закричала, вовремя зажав рот рукой.

Возле большой могилы стоял открытый гроб, измазанный чем-то липким, оно блестело и кишело черно-желтой массой. Вокруг, неистово жужжа, роились сонмы мух и пчел. Большая часть из них прилипала к бортам, и те, что застряли, шевелили крылышками, пытаясь выбраться. От этого гроб сам казался дышащим.

И в нем лежал… живой человек. Он был крепко связан по рукам и ногам, из одежды — только вываленные в земле портки, изо рта торчал замызганный кусок плотно вбитого тряпичного кляпа. На нем были видны следы отчаянной борьбы — багровые синяки по телу, ободранные под корень ногти, сбитые костяшки пальцев, в волосах запутался мелкий мусор вперемешку с высохшими травинками. Но сейчас он лежал, не шевелясь, наверное, выдохся, исчерпав себя в этой последней драке до конца. Только щеки его, и без того впалые, беспрестанно втягивались и округлялись, словно он пытался с кляпом во рту что-то сказать. А еще — мелко подрагивал от щекотки сотен противных лапок.

— Что с ним? — Крада шепнула всё той же бабе в платке, которая с удовольствием откликалась на разговоры.

— Так миряком же через муху стал. Я ж тебе только что говорила.

— Кем⁈

— Миряком, не знаешь разве? Какой день — ничего, а как раздумается, так глядеть страшно. Вот тот же человек, а потом — раз — и вообще не тот. Посмотришь поближе, так он и вышел миряком. И жалко — мочи нет, и жутко. Такой же ведь человек, он и видит, и слышит, как и все добрые люди.

— А почему он в гробу? Живой-то?

— А увидишь, — с каким-то непонятным торжеством ответила баба.

Девки положили овощные гробики в маленькие могилки и