Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

десяти шагах от огня, стоял парень. Лет шестнадцать, не больше. Высокий, костлявый. Лицо — бледное, впалое, с резкими чертами и тёмными кругами под глазами. В самих же глазах горела усталая, выжженная дотла ясность. В одной руке он держал увесистую дубинку из прикорневого нароста, дерево на ней ещё хранило следы коры, будто её срубили лишь вчера. Другая рука была сжата в кулак, на костяшках — свежие царапины, будто он недавно дрался или продирался сквозь колючие заросли.

— Не вставай, — сказал он хрипло. Голос был низким для его лет, надтреснутым. — И птицу придержи. Если она рыпнется мне глаза клевать, я ей башку заломаю.

— Хорош грозить, — отозвалась Крада, не шевелясь. Голос её был спокоен, даже ленив, но рука скользнула к голенищу, где привычно холодила сталь кинжалов. «Дубинка, — отметила она про себя, — не топор. Махать ей долго и неудобно. Значит, не умеет драться, пугает». А Волег… Волег замер, превратившись в каменное изваяние с двумя горящими углями вместо глаз. Только кончик одного крыла чуть дрожал, выжидая сигнала. — Ты не первый, кто пытается моему кречету башку снести. И, знаешь, у них как-то не получалось. А с чего такая прыть? Ты кто вообще?

— Я… Племянник.

— Чего⁈

— Не чего, а кого, — передразнил её парень, хотя голос чуть дрогнул. — Я племянник Ярины из Закрутихи.

— И что, племянник из Закрутихи? Боговед прислал? Передать, что ведун передумал и зовёт в гости? Или… ещё чего?

— Если бы он меня прислал, я бы разговоры не разговаривал, — ответил парень. В его глазах мелькнула холодная, безрадостная усмешка. — Покрался бы сзади и дубиной по голове…

— А ведь он, ваш этот ведун, мне понравился, — съязвила Крада. — Борода окладистая. Какое разочарование!

— Боговед после вашего ухода затворился в избе, окна завесил. Ждёт, чья очередь следующая. А я пришёл сам.

Он сделал ещё шаг. Не угрожающе, а как будто ему тяжело стоять на месте. Крада разглядела его получше: рубаха когда-то была добротной, но теперь висела на нём мешком, на локте — аккуратная, но небрежная заплата. Руки — крупные, с узловатыми суставами, того, кто больше работает с травами и костями, чем с сохой. На запястье виднелся тонкий шрам, будто от ожога.

— Ну, — пожала плечами Крада, — тогда садись, если разговор будет. Угощения у нас нет, но хоть отогрейся. Сказать-то чего хочешь?

Парень помедлил, будто взвешивая каждое слово, потом осторожно опустился на корень рядом с ней. Пламя костра дрогнуло, отразившись в его глазах — теперь они казались не такими безжизненными, в них заиграли янтарные блики.

— Про тётку свою хочу… Про Ярину.

Крада уставилась на него. В свете огня грубое лицо парня смягчилось: тени под глазами растворились в рыжих отблесках, а резкие черты стали почти детскими. Он смутно напомнил ей Варьку — той же угловатой, неловкой преданностью, которая прячется за напускной суровостью. И что‑то в груди у неё мягко и болезненно сжалось.

— Ты слышала, — утвердительно кивнул вечерний гость. Его взгляд не был вопросительным. Он знал. — Тень сегодня… Не могла не слышать. Вся селитьба слышала.

— Имя, которой кто-то тень обозвал?

Он кивнул:

— Эта тень… Тень Ярины, каждый узнал.

— Тётка твоя колдовка, что ли? — предположила Крада. Имя это упало в тишину на погосте, как камень в чёрную воду. Столько потусторонней жути плескалось в том шёпоте, которым его обронили, — будто не имя вовсе, а заклятье.

— Она не колдовка! — выпалил парень с такой внезапной силой, что сам отшатнулся от резкости собственного голоса. Пальцы сжались в кулаки. Он перевёл дыхание, сбавил тон — но сталь из голоса не ушла. Теперь она звучала глухо, но оттого не становилась мягче.

— Она ведовка была. Лучшая.

Ночной гость поднял на Краду глаза.

— Не кликала беду, отводила. Не портила, а чинила сломанное. — Голос сорвался, на миг став совсем мальчишеским, беззащитным. — А теперь… теперь её нет.

— Усопла? — предположила Крада, пытаясь судорожно прокрутить в голове всё, что случилось за этот невозможно длинный день.

— Не знаю, — сник он как-то сразу. Вся его внезапная твердость испарилась, и он снова стал просто уставшим, испуганным парнем. — Её из селитьбы по зиме выгнали. Для начала избили, а потом вышвырнули в поле. Больше её никто не видел. Она кости вправляла, кровь останавливала, от лихоманки травой поила. А Боговед… Боговед пришёл с учёными свитками, которые никто здесь прочесть не мог, да с блестящими безделушками на шнурках. Сулил защиту «от тёмных» за курицу или меру зерна. Ему тесно в селитьбе с такой, как Ярина, стало. Она лечила даром, а он хотел торговать страхом.

Парень замолчал, сглотнул, будто в горле пересохло. Крада молча протянула ему кожаный бурдюк с водой. Он благодарно кивнул, отпил, и голос его стал чуть ровнее:

— Я знаю, он народ принялся подговаривать, будто тётя моя чёрную беду кличет.

— Это как? — нахмурилась Крада.

— А вот так. Был у нас старик Кирсан, на печи доживал. Ярина его мазью от пролежней отхаживала, продлевала век. А Боговед куклу из её печки «нашёл», принёс ему. Такую, знаешь, особенную… Из глины, воска, обёрнутую в овчину. И волосы седые, настоящие, Кирсановы — где выдрал, старый хрыч, не спросишь. Принёс ему, сунул в дрожащие руки: «Держи, дедко, своё потустороннее подобие. Ярина душу твою в него перегнала, чтоб ты после смерти ей служил. Игла в сердце, чтобы больно не было, когда душу выдёргивает, твой седой волос — ниточка, за которую тянуть. Она не лечила, а силу по капле высасывала, для себя копила. А когда высосет досуха — куклу в печь, и твоя очередь на той стороне Нетечи служить ей начнётся».

Племянник Ярины сглотнул, его лицо исказила гримаса.

— И ведь Кирсан поверил! Заорал, что она его в могилу свела. А на сходке Боговед этой куклой тряс: «Вот, — говорит, — доказательство. Она не ведовка, она — живодёрка душ».

— А что ваш народ пришлому чужаку скорее поверил, чем той, с кем бок о бок всю жизнь жил?

— Страх сильнее памяти. А Боговед тем, кто ещё сомневался, сулил кто защиту, кто выгоду, кто отпущение грехов. Всем нашлось. Он хитёр, как лис, — вздохнул парень. Возмущение и жажда справедливости в нём поднималось и опускалось волнами.