Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Крада… — сказала тень, что-то торопливо дожевывая. — Нигде и никогда от тебя покоя нет.

Травень поднимался с земли, стуча зубами. Наверное, за эту ночь он стёр их под корень.

— У-п-п-пррррь… — Язык парня не слушался.

— Упырь, — кивнула Крада. — С языка снял. И какого шиша поганого ты, Ярынь, меня кинул в самый разгар неприятностей?

Спросить, что именно дожёвывала одна из голов Смрага, она не решилась.

— Не я, а Лынь, — уточнил тёмный боярин, что-то пряча за спину. — С ним ходить по селитьбам в округе Нетечи — большая ошибка. У него в каждой по вдовуш…

— Я поняла, — Крада перебила, оглядываясь на Травня.

Ярынь тоже заметил его:

— А тебе, парень, не пора ли спать? — он прищурился. — Завтра проснёшься и подумаешь, что приснилось. Все так делают. Это удобно.

— Я не… Я не усну, — Травень мотнул головой.

— Уснёшь. Честное упырское слово.

Ярынь посмотрел на него. Всего лишь посмотрел. Травень открыл рот, закрыл, постоял ещё мгновение — и вдруг обмяк, привалился спиной к стволу мощного дерева и засопел.

— Долго проспит? — спросила Крада.

— Часа три. Потом продрогнет, проснётся и побежит в избу греться. Там и забудет.

Волег скользнул вниз, тяжело, почти по-вороньи, приземлился на плечо Краде.

— Идём что ли? — тёмный боярин посмотрел на Краду. — Я слышал, этот юнец тебе дорогу обсказал.

— А мы не полетим? — разочарованно протянула она.

— Стратим небо всё ещё стережёт, — вздохнул Ярынь. — И это… Дорогу-то Смраг-змей знал. А я нет, так что придётся на слова этого селянина положиться.

— И Лынь?

— Я же сказал — знает Смраг, а ему, сама понимаешь, показываться сейчас никак нельзя.

Крада только вздохнула.

Глава 19

Ныне стороже, гой Чернобоже

На опушку они вышли, когда небо на востоке начало наливаться густой, холодной синью. Сосны стояли стеной — чёрные, молчаливые, между ними — ни тропы, ни просвета. Только мох, седой то ли от росы, то ли от инея, да россыпь брусничных листьев, примороженных к земле.

— Крада, — буркнул обычно молчаливый Ярынь, оглядываясь. — У тебя лицо прямо кричит, что ты собралась в гости к пращурам и уже купила им гостинцы.

— Можно считать и так.

Крада подумала, что и в самом деле, негоже к маме идти без подарка. Она так в гости не ходила. Даже заставскому Пущевику, когда в лес собиралась, хоть мелочь какую, да заранее готовила. А тут — целая мама, правда, Крада её в глаза никогда не видела, но всё же…

Вздохнула:

— А ты не помнишь, что хозяйка твоя прежняя любила?

Древний змей пожал плечами:

— Наверное… Меня?

Он посмотрел на её скривившееся лицо и махнул рукой.

— Да ладно, шучу, брось. Там все по-другому, «любила-не любила», глупости это. Она вообще не из тех, кому гостинцы носят, не то, что эти ваши новые боги, которые только требы и ждут. Скорее уж это она раздавала — и никому не отказывала, и ничего не просила взамен. А я, дурак, думал: вечно так будет. Всегда же было, чего теперь изменится?

Ярынь вздохнул. Тяжело, с хрустом, будто меха кузнечные раздувал.

— Ты лучше ещё раз хорошенько подумай: туда сунешься — обратно могут не пустить.

— А я и не собираюсь спрашиваться.

— Да уж, ты не собираешься… Знаешь, чего мне не хватало последнее время? — неожиданно спросил он и сам же ответил. — Покоя. Тишины. Чтобы никто не дёргал, не просил, не тащил в очередное пекло.

— И как, отдохнул?

— Нет, — он усмехнулся, обнажая клыки. — Ты пришла.

Крада хотела огрызнуться, но осеклась. Ярынь смотрел куда-то в сторону, на чёрные макушки сосен, на низкое, тяжёлое небо, и лицо у него было такое, будто он сейчас не здесь, не с ней, не у этого проклятого бора, а где-то очень далеко и очень давно. Крада поняла, что не видела у него такого лица, даже когда он пил настойку правды и выкладывал всё накипевшее за триста лет.

— Я плохо помню себя до того, как меня поставили Нетечу сторожить, — сказал Ярынь тихо. — Может, потому что там… никак… Всё уже случилось, и ничего больше не случится никогда.

Волег на плече переступил лапами, щёлкнул клювом — коротко, будто кашлянул, привлекая внимание. Крада машинально сунула пальцы в тёплое подкрылье, погладила. Кречет прикрыл глаза, прижался к её щеке, но не успокоился — перья на загривке всё ещё топорщились, и сквозь них проступала мелкая, частая дрожь.

— Нам, кажется, туда? — Крада кивнула на чёрную стену сосен.

Ярынь встряхнулся, будто сбрасывая с себя что-то липкое и давнее.

— Ага. Твой Травень говорил: через бор, потом овраги, потом ручей.

— Говорил.

— Ну, значит, через бор.

Он шагнул первым.

Сосны расступились нехотя, со скрипом, будто старые двери, которые сто лет не открывались. Нога ушла по щиколотку, хотя на вид земля казалась твёрдой. Под мхом хлюпнуло, чавкнуло, выпустило пузырь — медленный, ленивый, будто нехотя разлепило веки.

— А вот и топь, — констатировал Ярынь без особого удивления, оглядываясь с видом человека, который давно ожидал подвоха и теперь не испытывает ничего, кроме усталого удовлетворения. — Обещали же кочки.

— Ласковые, — уточнила Крада.

— Ага. Посидеть зовут, как сейчас помню.

Волег слетел с плеча, перемахнул на низкую корявую сосенку, вцепился когтями в ветку. Та качнулась, жалобно скрипнула, но выдержала.

Крада выдернула ногу из жижи — след мгновенно затянуло ряской, будто и не ступал никто. Как если само болото выдохнуло и сомкнуло губы. На подошве повисла длинная, студенистая нитка — не то слизь, не то паутина, не то ещё какая дрянь, которой лучше не касаться голыми руками. Она стряхнула её, и нитка задымилась, вплавилась в топь, растворилась чёрной обугленной точкой.

— Ласковые кочки, говоришь, — пробормотала Крада, с отвращением разглядывая подошву. — Ну, Травень, я твоя должница. — Она обернулась к Ярыню: — Он сказал: держаться края, чтобы не провалиться.

— Травень тут не ходил, — Ярынь примерился, перепрыгнул на сухой бугорок. Кочка оказалась гнилым пнём, рассыпалась в труху, но боярин уже летел дальше, цепляясь за ветки. — Он только по чужим