Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Там… — выдохнуло страдание. — Один дух испустила. Другой в себя приняла. Не по своей воле. Но и не против.

— Где это место? — Крада почти кричала.

Когда Горька снова открыл рот, из него потекла уже не пена, а чёрная жижа, густая, маслянистая, с металлическим блеском. Она ползла по подбородку, капала на мёд, смешивалась с ним, и там, где они встречались, начиналось медленное, ленивое кипение.

— Ярина, — вдруг подал голос Травень. Он шатался, почему-то весь облепленный прелой листвой и комьями. — Ярина… это ты? Если ты, прости меня, я…

— Поздно, парень, — устало выдохнула Крада, разжимая побелевшие пальцы, которыми тянула сальные волосы Горьки. — Тётка твоя не слышит.

Он упал на колени, уронил лицо в ладони и зашёлся в беззвучных рыданиях.

Крада стояла над гробом, глядя на Горьку. Лицо его стало спокойным, почти умиротворённым. Стремительно вылетевшая изо рта муха рванула в сторону селитьбы. Превратилась в точку, потом в маковое зёрнышко, потом в ничто — просто сгусток тьмы на фоне ещё более густой тьмы. Наверное, отправилась искать Боговеда, так как пришёл его черёд.

Травень всё ещё стоял на коленях в промёрзлой земле. Ладони он от лица не убрал, только пальцы разжались сами, повисли плетьми — будто у него вдруг не осталось сил даже на то, чтобы закрыть глаза и ничего не видеть.

— Надо идти, — сказала Крада. — Тут воняет, меня вот-вот вывернет.

Травень не ответил.

— Хочешь поговорить с тем, что когда-то было Яриной, дождись следующего миряка. Только не нежничай с ним, понятно? А сейчас вставай, пошли.

Он поднял голову. Глаза красные, распухшие, совсем сухие — видно, выплакал всё за эти несколько минут. Или просто слёзы замерзли.

— Куда? — спросил он.

— Тебе — в селитьбу. Мне — дальше.

— Дальше, это куда?

— Искать то место, где твоя тётка, умирая, вместе с мухой какой-то чуждый дух заглотила.

— Она умерла? — он то ли спрашивал, то ли утверждал.

— Как бы… да, — пожала плечами Крада. — Думаю, тело её где-то там изо льда сейчас оттаивает. А дух вон в селитьбу помчался, новую жертву точно присмотрел. Только это не Ярина уже, Травень. Не твоя тётка. Скорее, обида её и жажда мести. Не думаю, что в ней любви к тебе уголочек остался.

— И что мне делать теперь? Она же вместо матери…

— Как снег совсем сойдет, тело найди, похорони по-человечески. Сильно только не затягивай, пока ночи еще холодные, на жаре попортится. И живи дальше.

Крада пожала плечами:

— Что я могу еще тебе сказать? Только если ты что-то знаешь про то место, о котором оно… — девушка кивнула на мёртвое тело Горьки, — сейчас говорило? Там, где мёртвая вода течёт вспять. Там и ищи тело.

Травень, всё ещё вне себя, покачал головой:

— Точно не знаю. Говорят, что за туманной излучиной есть место странное, только… Оно ли? Там огромные валуны, что скалы, по дну течёт ручей, небольшой, теряется между оврагами, но как бы… по обе их стороны как бы навстречу сам себе течёт…

— А вот это уже очень интересно, — Крада тянула его за собой, заставляя перебирать ногами, иначе Травень и с места бы тут не сдвинулся, так до утра на погосте и торчал бы.

— Интересно… — задумчиво протянул он. — И вода в ручье очень студеная летом, просто ледяная, а зимой не замерзает даже в суровые морозы. Сам я не видел, только говорят какие-то мужики из соседней селитьбы как-то заблудились в тумане, шиш их заморочил, привёл к ручью, туда-сюда день и ночь водил. Найти выход они смогли только после того, как «заросшие шерстью люди» показали им обратную дорогу. А когда они пришли в родную деревню, оказалось, что прошло уже два десятилетия. Жёны и дети, постаревшие на двадцать лет, с трудом их узнали. Только это ещё до моего рождения было, так, страшилки из тех, что ребятне для острастки рассказывают на ночь.

— Ну хоть приблизительно знаешь, какого направления держаться-то?

— За Закрутихой, значит, ежели по старому тракту на полночь идти, будет сосновый бор. Его обходить надо, так как там топь, только с виду сухо. Кочки такие, ласковые, на них посидеть охота. А под ними — бездна. Мужики говорили: сядешь — и всё. Только шапка по воде поплывет.

— Красиво, — одобрила Крада. — Дальше.

— Дальше — овраги. Их три, как зубца у вил. Спускаться в средний нельзя, там когда-то, говорят, идолы старым богам стояли. Сейчас только булыжники навалены, но кто туда сунется, назад не ворочается. В народе гудят, будто они не ушли, а под землю зарылись, и теперь, когда луна худая, из-под корней стучат.

— Чего стучат-то?

— А кто ж их разберет. Может, молотом по наковальне, может, зубом об зуб. Спросить боязно.

— А как тогда пройти?

— По крайнему оврагу, с правой руки. Там тропа звериная, волки торили. По ней и выйдешь к ручью. — Травень запнулся, сглотнул. — Так говорят. Я дальше не знаю.

— Ну хоть что-то, — облегчённо вздохнула Крада. — Направление есть, авось не сгинем.

Она развернулась, свистнула так пронзительно, что у Травня уши заложило. Где-то в чёрной вышине отозвался кречет, описал круг над погостом и пошел на снижение.

— Ты это… — Парень переступил с ноги на ногу. — Что ли сама туда собралась? И одна попрёшься? Сдурела, девка. Явно сдурела.

— Одна, не одна, — Крада размяла занемевшее плечо, — моё дело. Тебе-то какая забота? Спасибо, Травень. Живи долго.

— Погоди! — Он рванул за ней, споткнулся об корягу, чуть не упал. — Ты хоть возьми чего на дорогу! Я мигом, у меня тут недалеко… Хоть хлеба! Краюху! Луковицу!

— Глухой, что ли? — Крада остановилась, резко обернулась. — Сказано: иди в селитьбу. Я не пропа… Ой, мамочки!

Она оглушительно завизжала, потому что из-за поклонного камня, торчащего на краю погоста кривым зубом, вдруг высунулась рука.

Рука пошарила по воздуху, нащупала край валуна, ухватилась. Подтянулась. Следом показалась голова — черная тень на фоне чуть более черного неба, с белыми пятнами глаз и оскалом, в котором угадывалось раздражение.

Кречет спикировал стрелой, целя в затылок восставшему, но