Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

и в письме поэта к брату Льву от 24 сентября 1820 года, где названия окрестных гор выступают не только как поэтические, но и, скорее, как географические ориентиры: «Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видел великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной». Несмотря на летний зной, поэт проявил себя как неутомимый ходок. Вероятнее, впрочем, то, что подниматься на вершины окрестных гор приходилось всё-таки верхом или совмещая оба способа передвижения. Подобные экспедиции были в те времена небезопасны, семью генерала Раевского в поездке на воды сопровождал надёжный казачий конвой.

Здесь же, под сенью покорённого Бештау, Пушкин пережил минуты нового вдохновения. В посвящении к «Кавказскому пленнику», обращённом к Николаю Раевскому – младшему, он вполне определённо говорит, где возник замысел поэмы, называя этим местом

…Кавказ,

Где пасмурный Бешту, пустынник величавый,

Аулов и полей властитель пятиглавый,

Был новый для меня Парнас.

Забуду ли его кремнистые вершины,

Гремучие ключи, увядшие равнины,

Пустыни знойные, края, где ты со мной

Делил души младые впечатленья;

Где рыскает в горах воинственный разбой,

И дикий гений вдохновенья

Таится в тишине глухой?

У жителей равнинных областей России вид Бештау вызывал невольное восхищение. Если доктор Гааз сравнивал эту гору с Везувием, то у Пушкина Бештау предстаёт как «пятихолмный», «заоблачный», «остроконечный». Дважды упомянув о восхождении на Бештау в письмах, он запечатлел это событие и в поэтической форме – в эпилоге «Руслана и Людмилы», написанном на водах. Беловой автограф его имеет помету: «Эпилог поэмы Руслан. Кавказ, 26 июля 1820». Этот знаменательный для нас день (по новому стилю – 7 августа) и следует, видимо, считать датой открытия кавказской темы в творчестве Пушкина. Здесь он передал своё душевное состояние, привёл поэтический очерк сопутствовавших кавказской поездке обстоятельств своей жизни и связанных с ними переживаний и, наконец, нарисовал ту грандиозную картину Большого Кавказа, которая открывалась его взору со склонов Машука и Бештау.

У жителей равнинных областей России вид Бештау вызывал невольное восхищение. Если доктор Гааз сравнивал эту гору с Везувием, то у Пушкина Бештау предстаёт как «пятихолмный», «заоблачный», «остроконечный».

Забытый светом и молвою,

Далече от брегов Невы,

Теперь я вижу пред собою

Кавказа гордые главы.

Над их вершинами крутыми,

На скате каменных стремнин,

Питаюсь чувствами немыми

И чудной прелестью картин

Природы дикой и угрюмой…

– вот первые строки, поэтически запечатлевшие присутствие Пушкина на земле Пятигорья. Ощутить же себя находящимся «над» крутыми главами Кавказа здесь можно, пожалуй, в одной лишь точке – именно на вершине Бештау. В черновиках эпилога слово «вершины» сопровождается эпитетами «утёсистые», «каменистые», «опустелые», что вполне сообразно действительности и только подтверждает реальность пушкинских впечатлений. «На скате каменных стремнин» – это, несомненно, каменные осыпи и обрывистые склоны, которые приходилось преодолевать поэту и его спутникам при подъёме на «острый верх» главного купола горы.

В 1829 году по дороге в Грузию Пушкин вторично побывал на Кавказских Водах, где провёл несколько часов, напомнивших ему пору юности. На страницах кавказского дневника поэта название горы встречается трижды. Ещё от Георгиевска Пушкин «увидел остроконечный Бешту, окружённый Машуком, Змеиной и Лысой горою – как царь своими вассалами». В другом месте он употребил эпитет «величавый», и эти находки использовал позже – в стихотворных «Отрывках из путешествия Онегина» и «Путешествии в Арзрум»:

«С грустью оставил я воды и отправился обратно в Георгиевск. Скоро настала ночь. Чистое небо усеялось миллионами звёзд. Я ехал берегом Подкумка. Здесь, бывало, сиживал со мною А. Раевский, прислушиваясь к мелодии вод. Величавый Бешту чернее и чернее рисовался в отдалении, окружённый горами, своими вассалами, и наконец исчез во мраке…»

Сюда же, на берега Подкумка, Пушкин приводит и путешествующего по России Онегина:

Уже пустыни сторож вечный,

Стеснённый холмами вокруг,

Стоит Бешту остроконечный

И зеленеющий Машук,

Машук, податель струй целебных;

Вокруг ручьёв его волшебных

Больных теснится бледный рой…

Если поэт имел возможность увидеть собственными глазами довольно сложный в географическом отношении рельеф Пятигорья и даже обозреть окрестности с самой высокой здесь точки – вершины Бештау, то знаменитый комментатор «Евгения Онегина» В. В. Набоков особенности местного ландшафта представлял себе туманно и, поясняя названия «Бештау» и «Машук», ограничился тем, что привёл почерпнутые где-то справочные данные:

Ощутить же себя находящимся «над» крутыми главами Кавказа здесь можно, пожалуй, в одной лишь точке – именно на вершине Бештау.

«Бештау… Машук. Упоминаются остроконечные вершины Беш Тау, пятиглавой, поросшей дубом и буком возвышенности к северо-востоку от Пятигорска, курорта минеральных вод на Северном Кавказе. Её главы – гора Беш (4590 футов), гора Железная (2795 футов), гора Змеиная (3261 фут), гора Машук (3258 футов) и гора Лысая (2427 футов)»47.

Эти скупые строки содержат, увы, ряд досадных неточностей. Бештау находится не к северо-востоку, а к северо-западу от Пятигорска. Покатые Машук и Лысая не имеют остроконечных вершин, и, главное, ни они, ни также названные Железная и Змеиная не являются никакими «главами» Бештау, а представляют собой отдельно стоящие горы, а Лысая вообще находится от Бештау на значительном удалении, в 12 километров. Всё это, пользуясь выражением поэта, горы-вассалы. Главная же вершина Бештау имеет, так сказать, и своих собственных четверых меньших братьев. Это Малый Бештау, Козьи Скалы, Лисий Нос (другое название – Два Брата) и Лохматая.

Далее у Пушкина следует живописная картина водяного общества, и Онегин, «питая горьки размышленья», задаётся вопросом: «Чего мне ждать? Тоска, тоска!..» – что заставляет вспомнить другого героя из другого романа, который здесь же, у «дымных струй», задавал себе подобный вопрос: «Чего я жду от будущего?.. Право, ровно ничего» (мы имеем в виду Печорина). Новый материал требовал, видимо, новой, прозаической, формы – и роман о Кавказских Водах не замедлил явиться в свет, причём один из лучших русских романов XIX века, но написал его другой автор – Лермонтов.

Если лёгкое пушкинское перо впервые в нашей словесности как бы очертило контуры Бештау, то лучшая глава в его литературной истории написана именно Лермонтовым. Суровая и прекрасная местность «между Машуком и Бешту» становится тем художественным пространством, где происходит действие многих его произведений. Он девять раз