Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

ситуацию на её законное место: Лермонтов, сообразно имевшимся личным впечатлениям, перенёс действие на пограничный Терек, разделивший череду казачьих станиц на левом берегу и чеченские аулы – на правом. Пленник, правда, находится (как и в пушкинской поэме) в неволе у черкесов, но так в те времена часто называли всех горцев вообще, в дальнейшем же подобных этнографических абстракций Лермонтов избегал. Название Терека он упоминает в тексте шесть раз, описывая при этом, как черкесы преодолевают его бурное течение: верхом или вплавь «на верном тулуке». Для русского пленника река – непреодолимая преграда, отделяющая его от желанной свободы:

Хотя цепями скован был,

Но часто к Тереку ходил.

И слушал он, как волны воют,

Подошвы скал угрюмых роют,

Текут средь дебрей и лесов…

Смотрел, как в высоте холмов

Блестят огни сторожевые;

И как вокруг них казаки

Глядят на мутный ток реки,

Склонясь на копья боевые.

Лермонтов побывал на Тереке в детские годы, посетив с бабушкой Шелкозаводское – имение своих родственников Хастатовых.

В тексте военный статус пленника (равно и у Пушкина) никак не обозначен, но известен детский рисунок Лермонтова, вклеенный в рукопись поэмы, – прекрасная автоиллюстрация, на которой изображён черкес Гирей, скачущий среди гор и влекущий на аркане русского в военной форме:

Вдруг пыль взвилася над горами,

И слышен стук издалека;

Черкесы смотрят: меж кустами

Гирея видно, ездока!

Он понуждал рукой могучей

Коня, подталкивал ногой,

И влёк за ним аркан летучий

Младого пленника…

Примечательно, что художники-иллюстраторы – к Пушкину ли, к Лермонтову – тоже не раз рисовали пленника в мундире, а то и с эполетами на плечах. Развязку сюжета Лермонтов переписал по-своему: если у Пушкина пленник, переплыв реку, обретает свободу, а черкешенка топится в отчаянии от разлуки с ним, то у Лермонтова пленник, с цепью, распиленной черкешенкой, и вооружённый кинжалом, при попытке к бегству застрелен её отцом, сама же она после этого кончает жизнь в волнах Терека. Дальняя перспектива «Героя» отсюда пока не видна, не все персонажи ещё в сборе, да и будет там всё совершенно иначе: не черкешенка освобождает русского офицера, а он, напротив, подстраивает её похищение и держит у себя в плену.

Свои соображения к развитию сюжета (правда, несколько запоздалые) высказывал и основоположник темы. В 1822 году в черновом письме к Гнедичу Пушкин набросал возможные пути к дальнейшей романизации недавно законченной поэмы: «Характер главного лица (а действующих лиц – всего-то их двое) приличен более роману, нежели поэме, – да и что за характер? Кого займёт изображение молодого человека, потерявшего чувствительность сердца в несчастиях, неизвестных читателю; его бездействие, его равнодушие к дикой жестокости горцев и к юным прелестям кавказской девы могут быть очень естественны – но что тут трогательного – легко было бы оживить рассказ происшествиями, которые сами собою истекали бы из предметов. Черкес, пленивший моего русского, мог быть любовником молодой избавительницы моего героя – вот вам и сцены ревности, и отчаянья прерванных свиданий и проч. Мать, отец и брат могли бы иметь каждый свою роль, свой характер – всем этим я пренебрёг, во-первых, от лени, во-вторых, что разумные эти размышления пришли мне на ум тогда, когда обе части моего Пленника были уже кончены – а сызнова начать не имел я духа».

Этот предположительный, конспективный, а в некоторых деталях буквально точный план лермонтовской «Бэлы» говорит лишь о том, что будущий (пока только тринадцатилетний!) автор «Героя», переписывая на свой лад пушкинского «Пленника», то есть следуя ходу мысли своего литературного патрона, легко угадывал грандиозный сюжетный потенциал его замысла. Вспомним, что действие «Бэлы» происходит за Тереком, в роли «ездока» выступает любящий Бэлу Казбич; присутствуют на сцене также отец и брат героини. Что касается происшествий, которые «сами собой истекали бы из предметов», то автора повести едва ли возможно упрекнуть в «бедности изобретения». Сам Пушкин, кстати, признавал, что его «поэму приличнее было бы назвать “Черкешенкой”». Как видим, Лермонтов и здесь попал в самую точку.

Примечательно, что художники-иллюстраторы – к Пушкину ли, к Лермонтову – тоже не раз рисовали пленника в мундире, а то и с эполетами на плечах.

«Пока русские будут говорить русским языком…»

(кавказский роман)

Сезон 1837 года на Кавказских Водах выдался на редкость удачным, а в литературном смысле даже перспективным: Белинский познакомился в Пятигорске с Лермонтовым и впоследствии мог по личным наблюдениям судить о реалистических достоинствах «Княжны Мери».

На Кавказе Лермонтов задумал цикл повестей, связанных между собой общим героем. Замысел возник не вдруг; впервые герой, то есть русский офицер, служащий на Кавказе, появляется в одной из его ранних поэм, восточной повести «Измаил-Бей». По имени он не назван, о нём известно лишь то, что ранее, ещё в России, он был соперником черкесского князя в любви к русской девушке. Теперь противники встречаются вновь, и Измаил поступает благородно, обогрев заблудившегося офицера у своего ночного костра. Далее, в сражении русского отряда с черкесами, наступает развязка: в поединке офицер даёт промах, а князь наносит ему смертельный удар шашкой.

В неоконченной повести «Княгиня Лиговская» наш герой обретает имя. Вспомним также, что и князь Звездич, молодой офицер из «Маскарада», собирался отправиться служить на Кавказ. Теперь всё совпало: герой известен, и перед ним открыто поле деятельности, которое щедрый автор готов наполнить сюжетами, почерпнутыми из собственной фантазии и свежих кавказских впечатлений.

Замысел кавказского романа был и у Пушкина. И, судя по всему, тема пленника ещё не казалась ему исчерпанной до конца. В сентябре 1831 года он набросал отрывок, представляющий собой начальные страницы крупного, как можно судить, произведения в прозе, рисующие сборы московской барыни и её дочери на Кавказ: «В одно из первых чисел апреля 181… года в доме Катерины Петровны Томской происходила большая суматоха. Все двери были растворены настичь; зала и передняя загромождены сундуками и чемоданами; ящики всех комодов выдвинуты; слуги поминутно бегали по лестницам, служанки суетились и спорили; сама хозяйка, дама 45 лет, сидела в спальне, пересматривая счётные книги…»

Причину столь дальней поездки объясняет сама Томская: «Доктора объявили, что моей Маше нужны железные воды, а для моего здоровья необходимы горячие ванны. Вот уже полтора года, как я всё страдаю, авось Кавказ поможет». Героиня кавказского романа – «девушка лет восемнадцати, стройная, высокая, с бледным прекрасным лицом и