Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

его. Ночью муж нападает на него и пытается сбросить с моста, но офицер опережает его в этом намерении. Как видим, и здесь в развитии сюжета главенствует детективный элемент: два убийства, покушение на убийство, сокрытие следов злодеяния, слежка, поиски места преступления, опрос свидетеля и даже вещественная улика, которая приводит к разгадке, – кинжал убитого офицера, опознанный оружейным мастером.

О Грузии Лермонтов не забывал никогда, много раз возвращался туда мыслью и, по-видимому, хотел побывать там вновь. Этот настойчивый интерес легко прослеживается по ряду его произведений и писем. С Грузией связан и самый масштабный замысел Лермонтова – исторический роман «с Тифлисом при Ермолове», план которого был уже составлен, о чём поэт рассказывал в Пятигорске Михаилу Глебову буквально в последний час своей жизни. Почему же в таком случае он отказался от первоначального, тифлисского, сюжета в «Герое»? Об этом остаётся только гадать. Возможно, поэтом уже владели новые мысли, а скорее всего, избыток восточной экзотики, который так отчётливо заметен в наброске, просто не соответствовал основной идее его реалистического романа. И Лермонтов, без сожаления отбросив обветшалые романтические лохмотья, предоставил своим героям любить и страдать у целебных ключей Пятигорья, где сам провёл гораздо больше времени, чем в Грузии.

О Грузии Лермонтов не забывал никогда, много раз возвращался туда мыслью и, по-видимому, хотел побывать там вновь.

19 февраля 1840 года чиновник Петербургского цензурного комитета Пётр Корсаков закончил чтение рукописи, представленной молодым гвардейским офицером. Вещица эта с несколько претенциозным названием была Петру Александровичу знакома и раньше: именно он цензуровал столичный журнал «Отечественные записки», где роман печатался по частям. Речь там шла о любовных похождениях одного кавказского офицерика, не более того, и с политической стороны всё обстояло вполне благонадёжно. Вымарав проформы ради нескольких строчек, где автор имел слишком смелое суждение о делах потусторонних, Корсаков сделал пометку: «Печатать позволяется» – и отложил перо в сторону. Тревожно заныло, затрепетало чувствительное цензорское сердце. И – не обмануло. Выпущенное в свет сочинение в типографии Ильи Глазунова отпечатали быстро: в середине апреля первая тысяча экземпляров появилась на прилавках. А вскоре книга легла и на стол высочайшего цензора всей России – государя императора Николая Павловича…

Белинский, вспоминая пятигорское лето, в рецензии на роман заметил, что «бывшие там удивляются непостижимой верности, с какою обрисованы у г. Лермонтова даже малейшие подробности», и осторожно намекнул на военную ситуацию в регионе: «Тут не одни черкесы: тут и русские войска и посетители вод, без которых не полна физиономия Кавказа…» В оценке Лермонтова великий критик проделал стремительную эволюцию. В одном из его писем той поры звучат ещё снисходительно-одобрительные нотки: «Дьявольский талант! Молодо-зелено, но художественный элемент так и пробивается сквозь пену молодой поэзии, сквозь ограниченность субъективно-салонного взгляда на жизнь…»59 В том же 1840 году в своей пространной статье о «Герое», равной по объёму «Тамани», «Княжне Мери» и «Фаталисту» вместе взятым, Белинский хотя и нашёл отдельные «недостатки художественности», но уже пересказал роман полностью и, что называется, близко к тексту, а многие страницы выписал целиком и, более того, высказал сожаление, что размеры статьи не позволяют ему выписать ещё больше. Спустя три года, уже после смерти поэта, в рецензии на третье издание «Героя» Белинский писал об этой книге, что «никто и ничто не помешает её ходу и расходу – пока не разойдётся она до последнего экземпляра; тогда она выйдет четвёртым изданием, и так будет продолжаться до тех пор, пока русские будут говорить русским языком…»60

Николай же усмотрел в романе только одно светлое пятно – характер Максима Максимыча. Вторую часть нашёл «отвратительной, вполне достойной быть в моде». Сентенция, изложенная монархом в письме к императрице, прозвучала резко и раздражённо: «Люди и так слишком склонны становиться ипохондриками или мизантропами, так зачем же подобными писаниями возбуждать или развивать эти наклонности! Итак, я повторяю, по-моему, это жалкое дарование, оно указывает на извращённый ум автора…»61

Выпущенное в свет сочинение в типографии Ильи Глазунова отпечатали быстро: в середине апреля первая тысяча экземпляров появилась на прилавках. А вскоре книга легла и на стол высочайшего цензора всей России – государя императора Николая Павловича…

Проницательнее всех из критиков оказался Фаддей Булгарин, в «Северной пчеле» сразу назвавший «Героя» лучшим романом на русском языке. Говорят, что злодея «подогрела» бабушка поэта, Е. А. Арсеньева, послав ему свеженький томик и пятьсот рублей ассигнациями в придачу.

«Старый памятник, обновлённый Ермоловым»

(Военно-Грузинская дорога)

На Военно-Грузинской дороге Кавказ открылся Пушкину во всём своём мрачном величии. Вид окрестных гор и ущелий с тех пор едва ли изменился. Пристальный взгляд поэта выделил на этом фоне и ряд кавказских древностей, некоторые сведения о необычной судьбе которых нам удалось разыскать.

В кавказском дневнике, описывая переезд через Крестовый перевал, Пушкин оставил замечание об одном удивительном памятнике. «Мы подымались всё выше и выше, – сообщает поэт. – Лошади наши вязли в рыхлом снегу. Я с удивлением смотрел на дорогу и не понимал возможности езды на колёсах. Мы достигли снежной вершины Кавказа. В это время услышал я глухой грохот. “Обвал”, – сказал мне полковник. Я оглянулся и увидел в стороне огромную груду снега, которая сыпалась и медленно съезжала с крутизны. Наконец увидели мы на самой вершине горы крест – памятник Петра, обновлённый Ермоловым, и начали спускаться».

Всё бы хорошо, да только к императору Петру перевальный крест никакого отношения не имеет. В дальнейшем, уже работая над первой главой «Путешествия в Арзрум», Пушкин исправил допущенную историческую неточность: «Мы достигли самой вершины горы. Здесь поставлен гранитный крест, старый памятник, обновлённый Ермоловым».

Гранитный ермоловский крест был столь приметной и оригинальной деталью ландшафта, что невольно привлекал к себе внимание всех проезжающих. Краткая дорожная заметка Пушкина имеет, оказывается, широкий исторический и литературный контекст. Чтобы досконально уяснить её смысл, мы обратимся к произведениям нашей классики, а иногда и к путевым запискам людей безвестных, но наблюдательных.

Осенью 1837 года Лермонтов возвращался из кавказской ссылки. Если Пушкин на страницах «Путешествия в Арзрум» подробно описал свою поездку по Военно-Грузинской дороге с севера на юг, то Лермонтов в повести «Бэла» сделал то же самое, но уже в обратном направлении – из Тифлиса во Владикавказ. «Я ехал на перекладных из Тифлиса», – так незатейливо начнёт он впоследствии свой знаменитый роман. Путевые впечатления отразились не только на страницах «Героя нашего времени», но и в рисунках и картинах Лермонтова. «Я снял на скорую руку виды всех примечательных мест, которые посещал, – пишет он с дороги Святославу