Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

взбалмошного Павла Ермолов угодил в Петропавловскую крепость и ссылку. При Александре он выдержал долгую конфронтацию с всесильным Аракчеевым, кончившуюся, однако, тем, что последний рекомендовал императору молодого талантливого генерала на пост военного министра.

Вопреки устоявшимся теперь представлениям, впервые на Кавказ Ермолов попал задолго до основных событий горской войны – ещё в царствование Екатерины, едва начав свою боевую карьеру. «Двадцать лет назад, – вспоминал он впоследствии, – проезжал я Кавказскую линию, будучи капитаном артиллерии, в молодых весьма летах и служа под начальством генерал-аншефа графа Зубова, который с корпусом войск действовал против персиян в 1796 году»78. 35-тысячный Каспийский корпус был тогда сформирован для противодействия иранскому шаху Ага-Мохаммед-хану, разорившему и залившему потоками крови Тифлис.

Осенённая крестом высшая перевальная точка Военно-Грузинской дороги надолго врезывалась в память каждому путнику.

10 мая 1796 года граф Валериан Зубов взял Дербент, издавна считавшийся воротами в Персию. За штурм города Ермолов получил Владимирский крест и повышение в чине. Много лет спустя, побывав здесь уже как полновластный правитель края, Ермолов невольно вернулся памятью к событиям своей боевой юности. «В Дербенте, – пишет он, – с удовольствием взглянул я на развалины одной башни, где 24 года тому назад устроена была брешь-батарея, которою командовал я, будучи артиллерии капитаном. В положении моём не мог я быть равнодушным к воспоминанию, и если бы не хотел признаться, никто не поверит, чтобы не льстило оно честолюбию»79. Впоследствии и писатель-декабрист А. А. Бестужев-Марлинский в одной из своих повестей описал даже холм, откуда ермоловская батарея громила мощные дербентские стены. Кто знает, может быть, уже тогда Ермолов пришёл к мысли, которая легла в основу его кавказской стратегии. «Кавказ, – говорил он, – это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Штурм будет стоить дорого, так поведём же осаду…»

В рядах Каспийского корпуса находились многие из прославившихся впоследствии боевых командиров: П. Д. Цицианов, П. С. Котляревский, М. И. Платов, И. П. Лазарев, Л. Л. Беннигсен (начальник штаба у Зубова, а в 1807 году – главнокомандующий русскими войсками), Н. Н. Раевский – будущий благодетельный спутник Пушкина в поездке на Горячие воды. В короткий срок войсками Зубова был занят прибрежный Дагестан от устья Терека до устья Куры и покорены все ханства восточного Закавказья. Не встречая сопротивления, русские кавалерийские отряды перешли Куру и вступили в Муганскую степь. Дорога на Тегеран была открыта. Трудно сказать, чем могла завершиться эта грандиозная экспедиция, столь доблестно начатая на берегах Каспия: смерть престарелой императрицы круто изменила положение дел. Взошедший на престол Павел, враждебно настроенный ко всем начинаниям Екатерины, отдал войскам приказ немедленно вернуться в прежние границы, на Кавказскую линию, и возвратил Персии все завоёванные провинции.

Воспоминания кавказского похода ещё долго тревожили Ермолова. В 1812 году (до вторжения Наполеона в Россию) он писал военному министру о необходимости лечения кавказскими минеральными водами и просил определить его на Линию бригадным командиром. Позднее, уже в 1816 году, вернувшись из побеждённой Франции, он вновь имел намерение отправиться к «минеральным водам на Кавказ».

По окончании войны с Наполеоном предполагалось, что Ермолов будет командовать русским оккупационным корпусом, оставленным во Франции, но этот пост занял М. С. Воронцов. Наконец в 1816 году состоялось назначение Ермолова на Кавказ. В то время, то есть в тридцать девять лет, он имел чин генерал-лейтенанта, был награждён орденами Святого Георгия и Святого Владимира и получил золотую шпагу с надписью «За храбрость». Своим указом Александр I назначил его командиром Отдельного Грузинского (с 1820 – Кавказского) корпуса и управляющим гражданской частью в Грузии, Астраханской и Кавказской губерниях. Другими словами, он заключал здесь в своих тяжёлых руках всю полноту военной и гражданской власти и, хотя формально титула наместника не носил, получил неофициальное, но грозное наименование «проконсула Кавказа».

«Кавказ, – говорил он, – это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Штурм будет стоить дорого, так поведём же осаду…»

Здесь Ермолов провёл череду глубоких преобразований. Прежде всего позаботился о войсках: облегчил амуницию, но прибавил провианта и денег, убрал гарнизоны из гиблых мест. Много строил: дороги и казённые здания; наладил почту. Установил дипломатические отношения с Персией и продвинул на юг российские границы. При нём в Тифлисе начала выходить первая газета на грузинском языке. Его железную руку почувствовали горцы: это именно он, «сардар Ермулла», первым стал рубить просеки в непроходимых лесах и сжимать их удавкой кордонных линий и крепостей.

За девять лет грозный проконсул многое сумел изменить на Кавказе, но многое изменилось и в остальном мире. Император Николай, начавший царствование с расстрела мятежных полков на Сенатской площади, Ермолову не доверял и постарался лишить его реальной силы: с началом Персидской войны на Кавказ был послан И. Ф. Паскевич, а потом и начальник Главного штаба И. И. Дибич. Ермолов, напрасно обвиняемый то в том, что затеял войну, то в том, что, напротив, оказался к ней не готов, подал в отставку. Сменивший его Паскевич пожинал за хребтом Кавказа плоды своих блестящих побед, но справедливо и то, что заботливо взрастил эти плоды совсем другой человек, «испытанный трудами бури боевой», но обречённый отныне на десятилетия «нетерпеливого бездействия».

В разговоре с Пушкиным о победах Паскевича Ермолов заметил, что они достались дорогой ценой. «Можно было бы сберечь людей и издержки», – сказал он. Может быть, именно из-за этого постоянного стремления «сберечь людей» Ермолова, предельно скупого на похвалы и награды, так любили в кавказских войсках. Паскевич, имевший все высшие награды империи, в том числе и четырёх «Георгиев», такой любви никогда удостоен не был. Стратегия же горной войны, к которой русское командование после очень долгих неудач и чудовищных потерь вынуждено было прибегнуть на Кавказе, была предложена именно Ермоловым, о чём потом в своём «Хаджи-Мурате» напомнил Лев Толстой: «План медленного движения в область неприятеля посредством вырубки лесов и истребления продовольствия был план Ермолова и Вельяминова».

Под пушкинским пером Кавказ из геополитической абстракции быстро превращался в обетованную землю русской поэзии – «ужасный край чудес», пугающий и прекрасный одновременно. Первый биограф поэта П. И. Бартенев передавал со слов Марии Раевской, что жизнь на Кавказе – «вольная, заманчивая и совсем не похожая на прежнюю, эта новость и нечаянность впечатлений, жизнь в кибитках и палатках, разнообразные прогулки, ночи под открытым южным небом, и кругом причудливые картины гор, новые, невиданные племена, аулы, сакли и верблюды, дикая вольность горских черкесов, а в нескольких часах пути упорная, жестокая война с громким именем Ермолова – всё это должно было чрезвычайно как нравиться молодому Пушкину»80.

За девять лет грозный проконсул многое сумел изменить на Кавказе, но многое изменилось и в остальном