Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

в своих текстах упомянул название горы: четырежды – в «Измаил-Бее», трижды – на страницах поэмы «Аул Бастунджи» и ещё два раза – в «Герое нашего времени»; причём у Лермонтова во всех случаях присутствует только его краткая форма – Бешту, почерпнутая, видимо, из посвящения к «Кавказскому пленнику» Пушкина.

Всем знакомы и строки из журнала Печорина: «Вид с трёх сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет, как “последняя туча рассеянной бури”; на север подымается Машук, как мохнатая персидская шапка…» В романе Лермонтов упомянул название горы ещё раз, когда во время верховой прогулки за городом Печорин окидывает взором живописный ландшафт предгорий: «Дорога идёт, извиваясь между кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где протекают шумные ручьи под сенью высоких трав; кругом амфитеатром возвышаются синие громады Бешту, Змеиной, Железной и Лысой горы». Справедливо предположить, что заезжий офицер, впервые попавший на Кавказские Воды, едва ли мог знать названия всех окрестных вершин. Это не Печорин, а сам автор романа, с детских лет влюблённый в Кавказ, ещё раз отдал дань признания краю, где «Подъемлясь к небу величаво, / Гора из-за горы глядит…»

Если лёгкое пушкинское перо впервые в нашей словесности как бы очертило контуры Бештау, то лучшая глава в его литературной истории написана именно Лермонтовым.

Побывал ли Лермонтов на вершине Бештау? Прямых свидетельств тому не имеется, однако по ряду обстоятельств высказать уверенное предположение по этому поводу вполне возможно. Хорошо известно, что поэт всегда любил окинуть взглядом окрестность с какой-либо высокой точки. «Любил я с колокольни иль с горы… теряться взором», – признавался он, и это созерцательное пристрастие многократно отразилось в его произведениях, будь то стихи или проза, где приводятся подробные и точные в деталях круговые пейзажные описания. Вспомним, например, его ученическое сочинение «Панорама Москвы», там наблюдательным пунктом для автора служит кремлёвская колокольня Ивана Великого высотою почти в восемьдесят метров. «Какое блаженство, – восклицает юный автор, – разом обнять душою всю суетную жизнь, все мелкие заботы человечества, смотреть на мир – с высоты!»

Описание Пятигорска в повести «Княжна Мери» начинается с обозначения точки обзора, имеющей по отношению к описываемой местности также абсолютную высоту: «Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука…» Далее следует полная панорама города и его окрестностей, ближних и дальних; взгляд автора устремляется последовательно на запад, север и восток, захватывая также и южное направление, где «на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом…» Прогуливаясь по городу, Печорин попутно отмечает и одну из лучших здесь видовых площадок, хорошо знакомую самому Лермонтову ещё с детских лет: «На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльборус…»

В стихотворных произведениях стремление увидеть описываемый ландшафт сверху выливается у Лермонтова в устойчивый композиционный приём и иногда достигает уже космической высоты. В стихотворении «Родина» он охватывает взглядом и «лесов безбрежных колыханье», и разливы рек, «подобные морям». Свой высотный полёт лермонтовский Демон совершает «над вершинами Кавказа», откуда ему различимо и то, как вечными снегами сиял Казбек, «как грань алмаза», и то, как «…глубоко внизу чернея, <…> Вился излучистый Дарьял». В стихотворении «Спор» Лермонтов видит происходящее с какой-то очень высокой точки, несопоставимой даже с высотой спорящих Казбека и «Елбруса», охватывая взором чуть ли не полмира, от Урала до Нила. Все эти картины, недоступные человеческому взгляду во времена Лермонтова, заставляют поражаться его столь проницательному воображению, опиравшемуся всё же, сколь можем судить, на вполне реальные визуальные впечатления. Так, во время кавказских странствий 1837 года поэт преодолел высшую точку Военно-Грузинской дороги – Крестовый перевал. «Лазил на снеговую гору (Крестовая), на самый верх, что не совсем легко, – писал он с дороги Святославу Раевскому, – оттуда видна половина Грузии как на блюдечке…» Половина Грузии – это, разумеется, невольное преувеличение человека, впервые захваченного неповторимой панорамой, представшей ему в самых недрах Кавказских гор. Ранее в этих же местах и Пушкин ощутил себя вознесённым столь высоко, что мог сказать: «Кавказ подо мною…»

Прогуливаясь по городу, Печорин попутно отмечает и одну из лучших здесь видовых площадок, хорошо знакомую самому Лермонтову ещё с детских лет: «На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльборус…»

В повести «Бэла» Лермонтов посвящает пространный пассаж описанию чувств человека, пребывающего «высоко над миром».

В повести «Бэла» Лермонтов посвящает пространный пассаж описанию чувств человека, пребывающего «высоко над миром». Речь здесь идёт о преодолении самого высотного, трудного и опасного в то время участка Военно-Грузинской дороги – Гуд-горы, расположенной в центральной части Главного Кавказского хребта. Нигде и никогда за всю свою прежнюю жизнь Лермонтов ещё не находился на подобной высоте, и эта резкая новизна впечатлений порождает в его творческом сознании естественное стремление запечатлеть в словах всё увиденное и испытанное здесь. При этом его художественный интерес направлен не столько к обзору и описанию открывшихся взгляду живописных картин (таких описаний в повести вполне достаточно), сколько к выражению того, что происходит в эти минуты в нём самом. Повествуя о подробностях этой «дороги на небо», то есть о вещах довольно прозаических, будь то пятёрка худых кляч, запряжённых в повозки, или камни, которые нашим путникам приходилось подкладывать под колёса, автор успевает отметить и своё физиологическое состояние, связанное с пребыванием на большой высоте («было больно дышать», «кровь поминутно приливала в голову»), и передаёт, наконец, охватившее его чувство высотной эйфории – совершенно особое состояние души, полной необъяснимой отрады и первозданной детской чистоты. Кульминация движения вверх, то есть достижение высшей точки пути, совпадает у Лермонтова с достижением высоты душевной: «Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колёса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она всё поднималась и наконец пропадала в облаке, которое ещё с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; всё приобретённое