Бог, человек и зло - Ян Красицкий

религиозной, включая и общественную, и политическую, и экономическую сферы. Семье он отдавал формирование общественных связей и сохранение самой биологической жизни, государству – создание и защиту законов и прав, формальных связей, Церкви как инстанции трансцендентной – сохранение абсолютных связей и реализацию “высшего”, абсолютного Добра – Summum bonum, а также роль проводника человечества к “Царству Божьем у”[1131], в котором будет реализована Универсальная Воля или исполнятся слова молитвы: Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя.

Если Ницше выводит “генеалогию нравственности” как бы снизу, со стороны подавленной Воли к власти, недовольства и враждебного противодействия (ressentiment)[1132], то Соловьев, следуя примеру апостола Иакова, говорит: “Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов” (Иак 1:17). В герменевтике Ницше, одного из трех великих “мастеров сомнений и подозрений” (как назвал его П. Рикёр), в противоположность учению Соловьева, “чистое Добро”[1133] не существует, любое добро так или иначе оказывается “подозрительным” “грязным”, стоит ли за ним ожесточение (ressentiment) или угнетенная, подавленная Воля к власти. Добро и зло у Ницше всегда имеет “человеческий, архичеловеческий”, “земной” облик (“Я вас научу Земле!” – восклицал Заратустра). У Соловьева, напротив, Добро имеет всегда и божественное, и человеческое обличье, при этом оно спускается “свыше”, “воплощается” в “земное” начало. Имея происхождение вне “этого мира” оно “этим миром” не пренебрегает, оно в нем живет, “живет среди нас” (“И Слово стало плотью, и обитало с нами…” – Ин 1:14). Оно является Добром “Богочеловеческим”

“Исходя свыше” Добро у Соловьева не остается, как у платоников и неоплатоников, только отвлеченной идеей, Добром, действующим независимо от человека, напротив, оно требует активного участия, сотрудничества со стороны человека. Оно не является всего лишь платоновским diffusum sui, самовольным «кружением» Гипер-Добра Псевдо-Дионисия, оно выступает как воплощенное добро. Добро у Соловьева является силой, способной к воплощению во все видимые и невидимые структуры мира, силой живой и активной, преображающей мир. Это действенное fieri, Сила и Могущество, действующие поныне, “вплоть до данного момента”

Добро у Соловьева отличается также от Добра в понимании “морального аформиста” и “морального субъективиста” Толстого, который всю суть Добра сводит к пассивному терпению зла и “непротивлению” злу. У Соловьева это активная сила, действующая в мире, сила, «воплощенная» в видимые и невидимые структуры “этого мира”, это Добро, имеющее свое”тело” и действующее.

Добро в таком его понимании уже нельзя свести к одной только области субъективной совести и субъективного опыта или сознания[1134], то есть к сфере “бездействия” Добро, писал Соловьев, через акт Воплощения вошло в материю “этого мира”, “стало плотью” ('Verbum саго factum est...)(«…бесконечной силой любви тот же смысл […] овладевает самим существом человека, перерождает его природу и истинно воплощается в нем. И Слово плоть бысть, и вселися в ны”)[1135]. Добро “воплощается” “вселяется” в мир и заполняет собой все структуры этого мира: общественные, политические, религиозные, экономические сферы жизни. Фундамент учения Соловьева зиждется на мысли, что Добро по своей природе имеет активный, действенный характер, является универсальным и Воплощенным. В Трех речах, посвященных памяти Достоевского, мы читаем:

“С верой в сверхчеловеческое добро, т. е. в Бога, возвращается и вера в человека, который тут уже является не в своем одиночестве, немощи и неволе, а как свободный участник божества и носитель силы Божьей. Но, поверив действительно в сверхчеловеческое Добро, мы уже никак не можем допустить, чтобы его явление и действие связывалось исключительно с нашим субъективным состоянием, чтобы Божество в своем проявлении зависело бы только от личного действия человека, – мы непременно, сверх нашего религиозного отношения, должны признать положительное откровение Божества и во внешнем мире, должны признать объективную религию. Ограничивать действие Божье одним нравственным сознанием человека – значит отрицать Его полноту и бесконечность, значит не верить в Бога. Веруя же действительно в Бога, как в Добро, не знающее границ, необходимо признать и объективное воплощение Божества, то есть соединение Его с самим существом нашей природы не только по духу, но и по плоти, – а через нее и со стихиями внешнего мира, – а это значит признать природу, способную к такому воплощению в нее Божества, значит поверить в искупление, освящение и обожение материи”[1136].

Драма Добра в мире заключается, однако, в том, что оно может воплотиться только в человеке. У Добра нет других “рук” кроме “рук” человека. Без человека Добро бессильно. Без человека Добро остается мертвой, лишенной реальной связи с миром гипостазой. Отсюда вслед за Ю. Тишнером мы можем сказать, что драма Добра неразрывно связана с “драмой” человека[1137]. Поэтому человек у Соловьева – это существо одновременно и теофорное, и агатофорное. Человек является не только “носителем” Бога, но и “носителем” Добра.

3. Добро и гуманизм

Ницше, утверждая, что моральные оценки не имеют познавательной ценности, не открывают ни одной из характерных черт явления, а только выражают позицию “оценивающего”, придавал тем самым моральным оценкам и критериям абсолютно релятивистский характер. Моральные оценки, говорит Ницше, имеют относительный характер, зависят от субъекта, который ими пользуется, и от целей, которые он перед собой ставит. По его мнению, “моральных явлений вообще не существует, существует только моральное толкование явлений”, “предметы не обладают никакой абсолютной ценностью”[1138], “вообще нет нравственных феноменов, есть только нравственная интерпретация их”[1139]. Всего только нравственная интерпретация.

Согласно “философии интерпретации” Ницше[1140] идентичные основания могут служить разным целям, более того, только в свете этих целей выявляется их собственный характер. По образцу уже упоминавшихся выше знаменитых Двойных речей Ницше утверждает, что различия между добром и злом относительны, условны, а нравственные ценности не формируют никакой особой, отдельной сферы бытия. Не существует никаких предметов и никаких действий, которым были бы присущи те или иные моральные ценности как их постоянное, неустранимое, ни от чего не зависящее свойство. Моральность этих предметов и действий раскрывается только в их функциональности и зависит только от их функций. Характерной особенностью этой функциональности является оказание давления на людей для того, чтобы побудить их к определенному действию или, напротив, заставить их не совершать такое действие. За релятивностью моральных ценностей скрывается логика “угрозы” Добро, так же как истина, всегда является разновидностью определенного ограничения, подавления, порабощения чужой свободы.

В понимании Соловьева Добро свободно, оно является самым свободным из всего существующего и, будучи абсолютно свободным, “зависти не знает” Как писал Соловьев в Русской идее, “истина есть только форма Добра, а Добро не знает, что такое зависть”[1141]. Добро явилось