Бог, человек и зло - Ян Красицкий

человеку по собственной свободной воле, без принуждения, как Воплощенная Любовь. В этом своем качестве, как Воплощенная Любовь, оно взывает к свободе человека, указывая “путь Добра” как единственный истинный путь свободы, как единственный “путь жизни”[1142], доступный как “мудрецам, так и простакам”. Добро, как писал Л. Венцлер, выступает у Соловьева как неизбежная по сути “окончательная норма морального поведения и одновременно как окончательный критерий для различения добра и зла”[1143]. Однако для Соловьева дело, во всяком случае, этим не заканчивается. Ведь вместе с устранением Добра как окончательной нравственной нормы исчезает не только различие между “добром” и “злом”, но вследствие этого “гибнет” и сам человек, о чем свидетельствует “диалектика божественного и человеческого” Ницше, о которой говорил Бердяев[1144]. Эпифеноменами этого процесса являются нигилизм и постгуманизм, а также провозглашение Сверхчеловека (Übermensch). В своем трактате, названном Из генеалогии нравственности, Ницше скажет прямо: “Устали мы от человека…”[1145]

Для Соловьева в его апологии Добра и в его критике теорий Ницше задача не сводится только к нормативному обоснованию человеческих моральных позиций и оценок, но дело здесь, как писал Ю. Тишнер, идет о “споре, о борьбе за само существование человека”[1146]. Соловьеву ясно, что вне абсолютного, безусловного, “чистого”, как он выражается, Добра, вне Добра, проходящего через совесть (Ю. Тишнер[1147]), через различение и выбор “между добром и злом” проблематичным становится само существование, сама сущность человека. Вместе с тем проблематичным становится и все, что является делом рук человека, его творением: культура, философия, этика, нравственность…

4. Два пути

Ницше, по словам Соловьева, “оказался неспособным к тому, чтобы решить нравственную проблему своего века. Ницше ищет не человека, а некое существо вне, над человеком, а это значит вне выбора между добром и злом. Чем же является такое существо? Возможен ли, спрашивает философ в своем Предисловии ко второму изданию Оправдания Добра, для человека “третий путь”[1148], то есть путь вне выбора между добром и злом, “по ту сторону добра и зла”, и куда в таком случае приведет эта дорога?

С нравственной точки зрения, то есть в перспективе основного “выбора”, совершаемого человеком, существуют, утверждает Соловьев в духе Учения Двенадцати Апостолов (Didache), только “два пути”: “путь жизни” и “путь смерти”[1149], выбор между добром и злом. Поиски “третьего пути”, пути, пролегающего “по ту сторону добра и зла”, как воображал это Ницше, означают падение в Небытие, уход в бездорожье нигилизма. Кажущийся “третий путь” “сводится” по сути ко второму пути – “пути смерти”. Человеку дана “только одна дорога”, которая ведет к Жизни[1150].

Это Тот, кто говорит о себе “Я есмь Путь и Истина и Жизнь” (Ин 14:6).

То же самое писал Соловьев в своих Чтениях о Богочеловечестве:

“Если мы рассмотрим все теоретическое и все нравственное учение Христа, которое мы находим в Евангелии, то единственным новым, специфически отличным от всех других религий, будет здесь учение Христа о Себе самом, указание на Себя самого как на живую воплощенную истину. “Я есмь Путь, Истина и Жизнь: верующий в меня имеет жизнь вечную”…”[1151].

Так учит Соловьев, так учат Достоевский, Бердяев, Франк… Путь для человека – это Богочеловек. Путь сверхчеловечества – это для человека путь Богочеловечества.

В философии Ницше человек погибает окончательно. Ницше, как пишет Бердяев в Экзистенциальной диалектике, бежал от человека к Сверхчеловеку, потому что он никогда не мог постичь полного человека. Его можно постичь только в Боге, а точнее – в Бого-Человеке, ибо Бог позволяет людям найти себя только как Богочеловек[1152]. “Бог, – пишет Соловьев, – не имеет для нас действительности помимо Богочеловека Христа”[1153]. Вне Богочеловечества, вне Христа Бог не имеет для нас никакой “реальности” поистине становится Никем и Ничем.

Ницше теряет человека, ибо такова логика того принципиального выбора, который он сделал. Человек до той поры, пока вообще можно говорить о нем как о человеке, является существом между, а не вне, не по другую сторону добра и зла. Он ex difinitione является нравственным, этическим существом. Ошибка Ницше, как пишет Бердяев, заключалась в том, что он “искал сверхчеловека, тогда как искать нужно именно человека[1154].

Такой была и та задача, какую поставил перед собой русский защитник Пути Богочеловеческого…

“Обоснование” “оправдание” Добра у Соловьева, как и у Э. Левинаса, является одновременно “обоснованием” и “оправданием” человека. Ведь принцип спасения человека, как писал Ю. Тишнер, это основной принцип Добра[1155]. Отсюда “защита” Добра, “похвала” Добру – это вместе с тем “защита” человека и “похвала” апология человека. “Уверовать в человека”[1156] – это значит “уверовать” в Добро, которое “выбрало меня, прежде чем я его выбрал” (Э. Левинас). Таким образом, человек становится местом пребывания Добра. Добро не имеет возможности проявиться в мире иначе, чем в человеке и через человека. Поэтому Добро, утверждает Левинас, в истоках своих связано не с бытием, а с “ответственностью” Поэтому условием спасения человека всегда является какое-либо “изначальное”, элементарное постижение Добра.

Отсюда же, вопреки тому, что писал Ницше, и “после смерти Бога”, и “после смерти человека” гуманизм по-прежнему возможен. Человек “не умер” человек “еще не родился” (Ю. Тишнер), а перспектива спасения человека – это не тот скачок “за грани (по ту сторону) добра и зла” (Jenseits Gute und Böse), который предлагает Ницше, но выбор между “добром и злом” Ответственность за Другого. Выбор единственной “дороги Жизни” что означает вместе с тем выбор Добра.

В этом значении творчество Соловьева является попыткой ответить на тот вызов, который немногие способны были услышать и уж совсем немногие – ответить на него, найти выход. Эта попытка, какую мог совершить только “истинный” цельный, крупный “мыслитель” “Истинный мыслитель, – писал Хайдеггер, – живет только одной мыслью”[1157]. Такой мыслью для Соловьева было утверждение: “Смысл жизни заключается в Добре”

Эта идея позволяет поставить имя русского “апологета добра”[1158] сегодня, “на пороге третьего тысячелетия”[1159], в список таких “защитников” Добра, в котором стоят имена Платона, Плотина, святого Августина, Псевдо-Дионисия, святого Фомы Аквинского, Канта, М. Шелера, Г. Э. Мура, Э. Левинаса и Ю. Тишнера. В эпоху конца человека и культуры развлечении[1160], когда все постепенно становится постмодернистской “игрой”, теряя какой бы то ни было вес и значение, “русский Сократ” защищает доброе имя Добра и человека с той же силой убеждения, как делали это два тысячелетия тому назад Сократ, Платон и Иисус.

Во