Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

– это освещение политических и общественных событий. Если в первых двух частях Дневника, уже изданных отдельными томами, таких было по одному на том (1905 г. в первом и Первая мировая война во втором), в третьем их оказывалось больше. На первый взгляд, конечно, это должно относиться только к Октябрьской революции 1917 г. (события Февральской были описаны в утраченной VII тетради дневника). Однако внимательное чтение показывает, что личную жизнь Кузмина затронули и многие другие внешние события. Если ранее и революция, и война оставляли жизнь писателя и его круга в состоянии хотя бы относительной стабильности, то 8 лет после октября 1917 г. принесли по крайней мере четыре радикальных изменения, отчетливо ощущаемые внимательным читателем текста. Первое – сама революция, довольно неожиданная и на первых порах приветствовавшаяся Кузминым. Конечно, прежде всего это было связано с надеждой на прекращение войны и устранение опасности, грозившей любимому человеку, Ю. И. Юркуну. Но записи показывают и другое: надежда была связана отнюдь не только с военными событиями, но и с чем-то еще. Возможно, с переменой общественных отношений вообще, то есть с выходом на первый план простого народа, издавна пользовавшегося симпатиями Кузмина. Первые послеоктябрьские записи исполнены таких надежд. Но уже и тогда появляются тревожные ноты: «Действительно, дорвавшиеся товарищи ведут себя как Аттила, и жить можно только ловким молодцам, вроде Рюрика <Ивнева> и Анненкова или Лурье и Альтмана» (10 марта 1918 г.). Кузмину было явно не по пути с подобными приспособленцами (из числа которых, отметим, он исключает В. В. Маяковского). Но все же надежда продолжает оставаться, и конец ей кладет бессудное убийство царской семьи, тяжело пережитое, хотя никакой особенной симпатии к монархии Кузмин никогда не испытывал.

Следующее серьезное испытание – времена военного коммунизма, непосредственно сказавшиеся на той жизни, которую вел Кузмин. Если ранее все-таки существовала более или менее определенная система взаимоотношений с газетами, журналами и небольшими театрами, то теперь она оказалась разрушенной. Закрытие «буржуазных» изданий и неспособность для театров выжить в новой ситуации лишали Кузмина заработка. А если учесть, что даже и при отлаженном механизме он постоянно нуждался в деньгах, то положение становилось катастрофическим, особенно если учитывать, что на его попечении оказались два человека: Юркун и его мать. Дневник 1918–1921 гг. производит довольно угнетающее впечатление, как, впрочем, и дневники других людей, дошедшие из той эпохи. Создается впечатление, что ежедневная борьба за существование лишает не только обыкновенных человеческих сил, но и перестраивает всю систему отношения к миру. «Скука» становится одним из самых частых слов, определяющих отныне общую тональность дневникового текста. Записи становятся предельно краткими и повторяющимися изо дня в день, события сводятся до минимума.

Это меняется приблизительно в 1921 г., и перемену трудно не связать с введением новой экономической политики. Так возникает третий облик дневника. Записи становятся более развернутыми, в них появляется гораздо больше других людей, жалобы хотя и не прекращаются вовсе, но скорее связываются с невозможностью успеть исполнить все те заказы, которые Кузмин получает от газет, журналов, альманахов, театров, самостоятельно выступающих актеров. Конечно, смерть А. А. Блока, расстрел Н. С. Гумилева, некоторые события личной жизни воспринимаются им как трагические, но и они не могут переменить общей тональности текста, в том числе его открытости разнообразным жизненным обстоятельствам. Способствует этому и вернувшаяся способность влюбляться. Встречи с В. В. Дмитриевым и особенно с Л. Л. Раковым заставляют Кузмина по-новому смотреть на окружающую действительность.

Однако здесь наступает следующий этап, вновь меняющий тональность дневниковых записей. После смерти Ленина (январь 1924 г.) постепенно советская власть во всех областях деятельности начинает затягивать удавку. Кризис переживают театры, с которыми чаще всего соприкасается Кузмин: оперетта из почтенного развлекательного жанра отодвигается на дальний план и становится презренной, доходит до того, что спектакли начинают запрещать за «буржуазность». Трудно существуют журналы и издательства: в постоянной неуверенности находится «Россия» («Новая Россия»), закрывается блестяще начавшийся «Русский современник», все более решительным становится Госиздат, ранее лишь формально контролировавший другие издательства, а отныне дающий им прямые указания, а то и вовсе подчиняя себе (как в случае со «Всемирной литературой», что описано в записях декабря 1924 г.). Прерывается или стремительно ослабевает связь с зарубежьем. Все это не может не сказываться на настроении Кузмина, однако он находит в себе силы противостоять этому. В записях становится нередкой философская составляющая, они в какой-то степени приобретают черты художественной прозы – дневник постепенно становится таким же своеобразным и высоко ценимым произведением, как и первые его части, что окончательно будет закреплено в последнем сохранившемся куске, дневнике 1934 года, который построен как синтез различных прозаических тенденций.

Такое построение текста делает очевидной необходимость определить и некоторые особенности авторского отношения к тому, что чаще всего становится предметом его фиксации, – тенденциям в мире искусства.

С одной стороны, вызывает некоторое недоумение и, вероятно, даже непонимание откровенное погружение Кузмина в мир непритязательных развлечений. Да, время от времени он бывает в серьезных театрах (бывшем Мариинском или в Большом драматическом), но завсегдатаем становится в Театре музыкальной комедии и других опереточных заведениях, которых в тогдашнем Петрограде было много. Удивляет и кинематографический репертуар, который определяется с помощью газетной хроники: немногие шедевры кино (прежде всего «Кабинет доктора Калигари» Р. Вине) оказываются в Дневнике лишь малозначительными эпизодами, тогда как на первый план выдвигаются непритязательные проходные фильмы, часто забытые даже историками кино. Нередки походы Кузмина и Юркуна в цирк. Чтение описывается мало и чаще всего как некоторая обуза. Кузмин ведет жизнь ремесленника, окруженного такими же ремесленниками: опереточными артистами, молодыми людьми свободных занятий, журналистами невысокого полета, переводчиками и пр. И почти совсем нет записей о поэтическом и прозаическом творчестве – поэт и прозаик Кузмин словно стушевывается перед газетным хроникером и участником лихорадочной опереточной деятельности. Это обстоятельство нуждается в объяснении.

Внимание к оперетте объясняется, на наш взгляд, не только всегда имевшейся у Кузмина симпатией к легким жанрам, но еще и рассчитанным стремлением дистанцироваться от надрыва и пафоса, присущих театру первых послереволюционных лет. Было бы существенно в этом отношении сравнить деятельность Кузмина и Блока приблизительно на одном и том же посту в Большом драматическом театре. Если Блок предлагал в репертуар трагедии и героические драмы, то Кузмин предпочитает комедию (пусть даже и античную, как «Близнецы» Плавта) или что-то ультрасовременное. Правда, самое значительное произведение такого рода, «Эуген Несчастный», ставится не в Большом драматическом, а в другом театре (Малом оперном), но сама тенденция характерна. К тому же Кузмин добавляет постановке особый колорит, проецируя ее действие на мир подпольного Берлина 1920-х гг., известный ему извне, но довольно подробно. Можно сказать, что именно в опереттах