Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

О своем чтении Кузмин всегда писал довольно скупо, что, конечно, вовсе не соответствовало кругу его интересов в этой сфере. Характерно, что он регулярно отмечает в Дневнике покупку и обмен книг. Фиксируются также регулярные посещения букинистов, говорится о том, что были сделаны покупки (как книжные, так и разнообразных гравированных листов) – но вот содержание этих покупок, к сожалению, редко раскрывается. И тем не менее некоторые выводы сделать можно: Кузмин покупает книги фундаментальные, как «Столп и утверждение истины» П. А. Флоренского или различные издания Д. Ходовецкого, которые потом попадут и в его стихи. Очевиден интерес как Кузмина, так и Юркуна к творчеству В. В. Розанова, запись о смерти которого невероятно трогательна. Довольно существенны немногочисленные записи о контактах с известными писателями или представителями литературных групп. Так, важно отметить прохладные заметки об Ахматовой, в значительной степени связанные или с редкими совместными выступлениями, или с посещениями О. А. Глебовой-Судейкиной, вместе с которой Ахматова продолжительное время жила. Вообще акмеистическая традиция в дневнике Кузмина получает сугубо отрицательные оценки: творчество Н. С. Гумилева и О. Э. Мандельштама, большевизанство С. М. Городецкого, стихи склонных отождествлять себя с акмеистами Г. В. Иванова и Г. В. Адамовича неизменно упоминаются в нелестном ключе. Довольно прохладно Кузмин пишет о «Серапионовых братьях», чья деятельность, кажется, должна быть ему близка – но на деле этого не происходит. Характерно, что совсем не упоминаются рассказы и повести В. А. Каверина, основанные на почитаемой Кузминым гофмановской традиции, лишь случайно называется имя Л. Н. Лунца, склонного в своих декларациях к продолжению «прекрасной ясности» Кузмина. Остальные упоминаются лишь вскользь: Кузмин не посещает широковещательных литературных вечеров и групповых собраний «серапионов». Несколько чаще он фиксирует собрания «Звучащей раковины», но это скорее оказывается связано с посещением общества Юркуном и Гильдебрандт-Арбениной. Характерно, что не слишком подробно пишет Кузмин и об эмоционалистах, хотя эта группа была практически полностью его собственным изобретением. Только альманах «Абраксас», лишь отчасти являвшийся лицом группы, упоминается достаточно часто.

Зато следует отметить, что те молодые писатели, художники, артисты, люди еще не определившихся занятий, которых Кузмин так или иначе поддерживал, в конце концов вырастали в значительные творческие величины. Достаточно назвать А. И. Введенского, которого Кузмин приветил еще совсем начинающим «футуристом-мистиком» и опекал на протяжении долгого времени; регулярно посещающих Кузмина К. К. Вагинова и Л. С. Липавского, в будущем близких к «обэриутам» (Д. Хармс и Н. Заболоцкий станут завсегдатаями кузминского дома несколько позже); начинающего живописца В. В. Дмитриева, впоследствии известного театрального художника; поэтессу А. Д. Радлову, которую именно Кузмин вывел в число известных поэтов, не забытых до сих пор. Возможно, наиболее показательна в этом отношении судьба Л. Л. Ракова, попавшего в круг молодых знакомых Кузмина совсем юным и без особых художественных талантов: достаточно вспомнить, как поэт ходит по преподавателям Института истории искусств, уговаривая их проставить своему протеже зачеты. Однако в конце концов Раков становится не просто известным человеком, но и одним из самых видных в Ленинграде 1930–1940-х ученых и преподавателей. Блестящий историк античности, доцент Ленинградского университета, ученый секретарь Эрмитажа, директор Музея обороны Ленинграда, Публичной библиотеки и Научной библиотеки Академии художеств – вот его жизненный путь. Очевидно, что первую шлифовку его незаурядного таланта осуществил именно Кузмин. История их взаимоотношений выразительно рассказана страницах Дневника.

Следует сказать о роли кинематографа в жизни Кузмина тех лет. В проницательной статье «Кузмин-кинозритель» М. Г. Ратгауз тщательно проанализировал, как повлияли кинематографические принципы на построение прозы и поэзии Кузмина. Дневниковые свидетельства показывают, что Кузмин посещал кинотеатры порой ежедневно, и круг виденных им фильмов отнюдь не ограничивался выдающимися явлениями искусства. «Нетерпимость», «Кабинет доктора Калигари», позднее – «Носферату» скорее являются исключениями в ряду просмотренного. Конечно, они задают некоторый образец, с которым сравниваются другие ленты, однако даже явно неудачные фильмы не могут заставить Кузмина относиться к кино равнодушно. Характерно, однако, что в 1917–1924 гг. он смотрит почти исключительно американские и немецкие ленты. Видимо, первые привлекают его профессионализмом, размахом и отточенной техникой, тогда как вторые – особой атмосферой таинственности, временами откровенной мистики, и тонкой актерской игрой. Не случайно наиболее близкие Кузмину актеры – Конрад Вейдт (Фейдт) и Пауль Рихтер – были немцами. Даже знаменитый американский актер Рудольфо Валентино воспринимается Кузминым скорее как выразительная фактура, чем как преобразователь мира, по сравнению с немецкими актерами. Следует также отметить характерную особенность: Кузмин почти не посещает кинотеатры, когда там показывают советские фильмы. Как и в случае с театральными пристрастиями, Кузмин прячется от советской действительности в мир приключений и страстей. В том же контексте, судя по всему, следует воспринимать и постоянное в начале 1920-х посещение им казино. Помимо естественной надежды на обогащение и выход из тяжелого материального положения, Кузмин ищет в карточной игре и рулетке отстранения от забот о хлебе насущном и самом элементарном быте.

Наконец, следует сказать несколько слов о том, почему Кузмин, с восторгом говоря о творчестве Юркуна или Радловой, Б. Л. Пастернака или Введенского, бегло фиксирует собственную серьезную работу. Формулы «писал» или «писался», изредка появляясь на страницах Дневника, чаще всего означают литературную поденщину, а не собственно творчество. Поэзия временами даже начинает осознаваться как что-то полупристойное, недостойное настоящего литератора. Кажется, это было связано в первую очередь с тем, что среди ближайших друзей и спутников жизни в это время он не мог получить подлинной оценки своего творчества. Даже когда приехавший из Москвы Пастернак хвалит произведения Кузмина, это воспринимается последним как лесть. Тем более что его писательская манера в это время решительно меняется. Начиная приблизительно с 1916 г. сложная ассоциативная вязь образов, близкая к зауми («хлебниковщина», как назовет это в дневнике сам Кузмин), решительно вытесняет старую поэтику. И многие не желают ее признавать, отсюда и некоторая неуверенность в себе как в поэте и прозаике. Ведь едва ли случайно, что большинство обширных прозаических замыслов конца 1910-х – первой половины 1920-х гг. Кузмин так и не реализовал или не довел до конца.

Читатели этой части дневника будут погружены в мир пайков и мелких гонораров, полузабытых театров и таких же полузабытых, а то и вовсе забытых актеров, с трудом понимаемых сплетен и интриг. Но за этим вполне возможно проследить настойчивое движение к какому-то с трудом прозреваемому идеалу, выявить который мешают привходящие обстоятельства. В издании Дневника способствовать пониманию этого должны комментарии, составленные на основании переписки и газетно-журнальной хроники. Для этого нами были проштудированы петроградские-ленинградские газеты и журналы того времени, а также просмотрена переписка Кузмина, хранящаяся в РГАЛИ и в ЦГАЛИ СПб. В ряде случаев мы сочли уместным цитировать эту переписку (особенно неизданную или опубликованную в раритетных изданиях) в большем объеме, чем то