Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

его портретов[545]. Возможно, чтобы утешить Берту, Ренуар написал ей в подарок ее портрет с Жюли. Сюзанна, в любом случае, была рада видеть Берту и ее прекрасную дочь. Рисунки, которые они рассматривали вместе, вызвали у них особый отклик.

Берта продолжала развивать собственное творчество. Она работала акварелью, пастелью и цветными карандашами, а также маслом. Она написала несколько автопортретов, откровенных и искренних, но наполненных меланхолией. Некоторые из них так и остались незаконченными. Берта много писала дочь: Жюли на ее картинах, полных сверкающей мечтательности, читает, играет на скрипке, держит на руках кошку, играет с Эженом в саду, собирает вишню и чешет подбородок довольной борзой[546]. Колорит картин Берты становился все более смелым, рисунок – все более плавным. Она все чаще оставляла незакрашенными участки холста, что позволяло создать ощущение непосредственности впечатления и придавало ее полотнам большую выразительность. Все ее коллеги-импрессионисты и постимпрессионисты восхищались ею и любили ее.

С течением времени Берта, казалось, все больше и больше стремилась к тому, чтобы ее работы отражали мимолетность любви, краткость юности и юношескую нерешительность. Все эти мотивы она брала из жизни. Кажется, она поняла, возможно даже более глубоко, чем ее коллеги-импрессионисты, один непреложный факт – все прекрасное, все, что мы любим и чем восхищаемся, обречено на исчезновение и однажды обратится в прах. Зигмунд Фрейд в своем последнем эссе «Преходящее» (или «Быстротечность»)[547] писал, что подобное осознание приводит к двум возможным душевным порывам – одни склонны реагировать на него болезненным унынием, другие – протестом. Но, как отмечал Фрейд, существует и третья возможность, третий ответ, который, по его мнению, не только обнадеживает, но и наиболее осмыслен, а именно – понимание того, что наше осознание быстротечности вещей должно повышать их ценность для нас, подобно тому, как дефицит тех или иных вещей заставляет нас больше их ценить. «Ценность преходящего обусловлена его редкостью во временном отношении». Фрейд отмечал, что скорбь неизбежна. Но «только когда печаль будет преодолена, окажется, что наша высокая оценка культурных благ не пострадала от того, что мы убедились в их хрупкости»[548].

Берта Моризо была великой художницей и поэтессой конца XIX века, олицетворявшей «хрупкость момента». Как писал критик Пол Манц в своей рецензии на Третью выставку импрессионистов в Le Temps в 1877 году[549]: «В этой группе есть только один настоящий импрессионист, и это мадам Берта Моризо. В ее живописи есть вся откровенность импровизации – она действительно дает представление о “впечатлении”, которое фиксируется искренним взглядом и воспроизводится ее рукой без какого-либо обмана»[550].

Когда режиссер Жан Ренуар писал свои знаменитые мемуары об отце, он включил в них прекрасный отрывок о том, какое влияние оказывала Берта на окружающих ее людей. «Во времена Берты Моризо, – писал он, – кружок Мане был одним из самых аутентичных центров цивилизованной парижской жизни». Берта «действовала на людей как особый магнит, притягивая только подлинное».

В жизни Берты таким магнитом стала Жюли. Она была, по словам Берты, «как маленькая кошечка, всегда в хорошем настроении». В 1895 году шестнадцатилетняя Жюли заболела. Она поправилась, но, ухаживая за ней, заболела и Берта – у нее случился застой в легких. Ее иммунитет оказался слишком слаб, чтобы справиться с болезнью, и постепенно стало ясно, что она не поправится. Эдма приехала ухаживать за ней. Берта от боли в горле едва могла говорить. Она пыталась помешать Жюли входить к ней, чтобы не напугать. Все случилось ужасно неожиданно – всего несколько дней назад она еще смеялась.

В три часа пополудни Жюли в последний раз поговорила с матерью. Четыре часа спустя она вернулась в комнату, но быстро ушла: видеть, что мать едва дышит, было слишком тяжело.

Ночь прошла ужасно, но в какой-то момент Берта нашла возможность написать дочери письмо. «Моя дорогая малышка Жюли, – говорилось в нем, – я люблю тебя, умирая, я буду любить тебя и после смерти. Умоляю тебя, не плачь, это расставание неизбежно. Я надеялась быть с тобой до тех пор, пока ты не выйдешь замуж. Усердно трудись и будь такой же славной, какой ты была всегда; за всю свою маленькую жизнь ты никогда не причинила мне ни малейшего огорчения»[551].

В письме также содержалось распоряжение, какие картины передать Эдме и кузинам Жюли, а также Моне и Ренуару. Принадлежавшая ей картина работы Моне, писала Берта, должна перейти к другой кузине. «Передай месье Дега, что, если он решит открывать музей, он должен будет выбрать одну из картин Мане».

Письмо завершалось так: «Не плачь. Я люблю тебя больше, чем могу выразить словами».

Берте Моризо было всего пятьдесят четыре, когда она умерла. Ее последним словом стало имя Жюли.

Ренуар писал вместе с Сезанном, когда до него дошли новости. Он немедленно закрыл коробку с красками и ближайшим поездом вернулся в Париж. Позже Жюли писала, что «никогда не забудет, как [Ренуар] вошел в мою комнату… и крепко прижал меня к себе; я до сих пор вижу его белый галстук в мелкий красный горошек»[552].

Весна сменилась летом, и Жюли, теперь уже сирота, отправилась в Бретань с Ренуаром и его семьей. Под влиянием Ренуара, проявлявшего к ней сострадание и заботу, она расцвела. Однако в октябре ей пришлось вернуться в Париж (город показался ей невыносимо серым и унылым) и вновь войти в семейный дом. «Меня охватила глубокая печаль, – писала она, – когда я вошла в квартиру, которая выглядела такой заброшенной, где каждый предмет напоминал мне о маме, но лишь подчеркивал тот факт, что ее здесь больше нет»[553].

Следующей весной импрессионисты, коллеги Берты, собрались вместе, чтобы организовать посмертную ретроспективу Берты Моризо в галерее Дюран-Рюэля. Жюли приехала, чтобы помочь с оформлением выставки, однако сначала посетила кладбище в Пасси. Берта была похоронена там рядом с Эженом; на могиле лежит плита с их именами. В изголовье гробницы (сохранившейся до наших дней) установлена высокая колонна с именами Эдуарда Мане и Сюзанны Леенхофф, а на вершине колонны установлен скульптурный бюст Эдуарда. Его окислившаяся поверхность почти такого же насыщенного зеленого цвета, какой он использовал для своих морских пейзажей, а также для перил и оконных ставен в «Балконе» – его самом первом портрете Берты.

Словно пытаясь увидеть все глазами своей матери, Жюли наблюдала за «тисовыми деревьями, резко выделяющимися на фоне голубого неба, усеянного тонкими облачками», «венками, сверкающими на могилах», и «безупречной белизной азалий, сливающейся с нежным ароматом таволги».

«В этом месте есть что-то успокаивающее, оно словно шепчет мне, что мама счастлива»[554], – написала она в своем дневнике.

Чуть позже Жюли отправилась в галерею