Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

По словам искусствоведа Ричарда Бреттелла, Жюли, вероятно, была «наиболее часто фиксируемым ребенком импрессионистов». Ее появление на свет, однако, прошло не так уж легко – при родах пуповина трижды обмоталась вокруг ее шеи. Тем не менее Жюли не пострадала (по словам Ив, она «всего несколько секунд не дышала»). Однако роды сильно сказались на здоровье Берты, которое и в лучшие времена было весьма хрупким. В результате она не смогла принять участие в четвертой выставке импрессионистов в 1879 году – это была единственная из восьми выставок, которую она пропустила.

В довершение всего тем летом умерла подруга Берты, Марчелло. В 1869 году Марчелло, которая в первую очередь была скульптором, занялась еще и живописью, а в 1875 году, менее чем через год после первой выставки импрессионистов, попросила Берту позировать для портрета. Вместе они решили, что эта картина станет данью уважения творчеству Фрагонара и Буше, художников XVIII века, которых обе очень любили. Берта провела много времени, позируя Марчелло в ее мастерской. Сначала скульптор сделала подготовительный рисунок, потом эскизы пастелью и акварелью. Затем, выбрав большой холст, она написала Берту с закрытым веером в руках, в платье нежного тепло-розового оттенка: Берта сидит боком на простом деревянном стуле, облокотившись обнаженной рукой на его спинку[540].

Теперь, четыре года спустя, Марчелло не стало. Охваченная горем, Берта, как всегда, обратилась за утешением к своей сестре Эдме. «Не обвиняй меня в пренебрежении к тебе, моя дорогая, – написала она. – Я постоянно думаю о тебе и твоих детях, но моя жизнь становится все сложнее, у меня остается все меньше времени, и к тому же у меня сейчас дни меланхолии, черные дни, когда я боюсь взяться за перо, опасаясь тебе наскучить. Смерть бедной дорогой герцогини [Марчелло] заставила меня пережить один из таких тяжелых периодов. Мадам Карре как-то сказала мне, потешаясь над моим внешним видом: “Я думаю, Вы слишком давно живете”. Что ж, это правда. Раз я увидела, как исчезает все, что я любила и знала, то значит, я слишком давно живу. В моем возрасте потерю друзей уже ничем не заменишь, там зияет великая пустота»[541].

Увы, пустота разверзалась все сильнее.

Берта знала, что брат ее мужа болен, однако ей не хотелось признавать серьезность ситуации. Состояние Эдуарда то улучшалось, то ухудшалось. Теперь, однако, было ясно, что дни его сочтены. Мужчина, когда-то упрекнувший Берту, что «никогда не претендовал на роль ее няни», теперь нуждался в круглосуточном уходе. Он испытывал постоянную, сводящую с ума боль. К несчастью, лекарство, прописанное Потеном, начало оказывать действие, о котором предупреждал Сиредэ, – тошнота, рвота, а затем, в апреле 1883 года, на левой ноге Мане появилось черное, медленно растущее пятно – гангрена.

У Сиредэ не оставалось другого выхода – 20 апреля 1883 года он ампутировал Эдуарду левую ногу. Операция была проведена без анестезии в доме Мане на улице Санкт-Петербург и вызвала невыразимую боль и душевное расстройство. Что было еще хуже, ампутация нисколько не улучшила ситуацию, поскольку гангрена уже распространилась дальше. После операции Эдуард испытывал мучительные фантомные боли на месте отнятой ноги. Когда Моне навестил его и сел на кровать, где должна была находиться нога его друга, тот закричал от боли. Десять дней спустя он умер.

«Эти последние дни были очень мучительными, – написала Берта Эдме. – Бедный Эдуард ужасно страдал. Его агония была ужасной. Одним словом, это была смерть в одной из ее самых ужасных форм, которую я в очередной раз наблюдала с очень близкого расстояния. <…> Если ты добавишь к этим почти физическим эмоциям мои старые дружеские узы с Эдуардом, связывавшее нас прошлое – годы юности и работы, то поймешь, что я раздавлена»[542].

Похороны Мане состоялись в Пасси 3 мая – эта дата перекликается с великой картиной Гойи с одноименным названием, с изображением казни[543], послужившей источником вдохновения для картины «Казнь императора Максимилиана». Гроб несли Антонен Пруст, Дюре, Золя, Моне, Стивенс и Бюрти. «Выражение сочувствия было искренним и всеобщим, – писала Берта. – Богато одаренная натура Мане, – добавила она, – у всех вызывала дружеские чувства; он также обладал интеллектуальным обаянием, теплотой, чем-то неуловимым, так что в день его похорон все присутствовавшие, даже те, кто обычно весьма безразличен в подобных случаях, – показались мне одной большой семьей, оплакивающей кого-то из своих родных…

Я никогда не забуду дни моей дружбы и близости с ним. Дни, когда я позировала ему, и острота его ума поддерживала меня в течение этих долгих часов»[544].

Через три дня после похорон умерла при родах Эва Гонсалес, бывшая ученица Эдуарда. Ее ребенок выжил. Берта и Эжен, все еще переживавшие потерю Эдуарда, немедленно отправились навестить безутешного отца Гонсалес. Им показали тело Эвы, усыпанное цветами. Цветы были у нее в волосах, на руках и на лице, которое приобрело восковой оттенок, но все еще сохраняло красоту. Ребенка растили муж Эвы, Анри Жерар – гравер, работавший с Эдуардом, – и сестра Эвы Жанна, позже ставшая женой Жерара (так же, как Берта вышла замуж за Эжена). Гюстав Мане умер в декабре следующего, 1884 года; из трех братьев Мане теперь остался только один. Их мать, Эжени, скончалась менее чем через месяц, а к концу 1886 года заболел и сам Эжен. Он так и не оправился от болезни и умер в 1892 году.

Таким образом, тень смерти висела над последними годами жизни Берты, которые в остальном были весьма творческими и благополучными. И все же, несмотря на все годы болезни Эжена, пара сохраняла свое положение в избранном и влиятельном социальном кругу. В 1881 году они переехали в новый дом недалеко от Булонского леса на улице Вильжю (позже переименованной в улицу Поля Валери, в честь поэта и критика, который женился на Жанни Гобийяр, дочери Ив, сестры Берты). Четыре года спустя, после смерти Корнели, они начали устраивать там вечера по четвергам. Среди постоянных посетителей были Ренуар, Моне, Стефан Малларме и Дега.

В 1894 году Берта и Жюли, теперь уже очаровательная молодая женщина с каштановыми волосами и большими темными глазами, отправились навестить Сюзанну, которая, овдовев, жила в Женвилье. Они сидели вместе за столом и медленно листали папку с рисунками Мане. Берта недавно приобрела у Дюран-Рюэля картину Эдуарда «Берта Моризо с букетом фиалок». Он продавал и «Отдых» – портрет, который Эдуард написал с нее незадолго до войны, – Берта хотела приобрести и его, но это оказалось ей не по карману. Вместо нее картину приобрел Жан-Батист Фор, знаменитый оперный баритон и коллекционер произведений искусства; Эдуард в свое время написал несколько