Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Дюран-Рюэля, где Моне и Дега помогали оформлять выставку. На полу галереи было разложено более ста шестидесяти картин Берты: они показались Жюли яркими, как цветы азалии. Моне нежно поцеловал ее; вскоре приехал Ренуар. Малларме отправился в типографию за экземплярами каталога, для которого он написал эссе[555].

Они все бросили свою работу, чтобы быть здесь. Присутствие Жюли заставило их еще острее осознать всю тяжесть ответственности перед художницей, которую они уважали, перед подругой, которую хотели почтить.

Моне, Ренуар и Дега вернулись во вторник и проработали весь день. Вернулись они и в среду; Жюли в тот день приехала с тетей Эдмой и кузиной Бланш. Когда они вошли в галерею, Дега развешивал рисунки. Беседуя с Эдмой, он неожиданно спросил ее, не хотела бы она познакомиться с балериной. Озадаченная Эдма согласилась, и Дега отвел ее в комнату поменьше. Там сидела какая-то женщина, которая, увидев их, воскликнула: «Ну, здравствуй, Дега! Кто же эта дама? Она так похожа на ту, что умерла в прошлом году!»

Прибыли Ренуар и Моне, и работа продолжилась – теперь с участием Жюли. Дело продвигалось медленно. Художники, понимая, что время уходит, чувствовали себя все более уставшими и измотанными. Дега развешивал рисунки и акварели Берты на ширме. Разгорелся спор о том, следует ли ее разместить в центре большой галереи или в отдельной комнате в глубине. Дега хотел, чтобы она была установлена в большой галерее, на самом видном месте (он обожал рисунки Берты). Моне и Ренуар, однако, беспокоились, что ширма разделит комнату надвое и не позволит людям отойти на достаточное расстояние, чтобы полюбоваться большими картинами Берты. Они добавили, что это нарушит общий эффект гармонии.

Дега фыркнул: «Только идиоты видят “общий эффект”. Что, черт возьми, это должно означать, когда в газете пишут, что “общее впечатление” от Салона в этом году намного лучше, чем в прошлом?»

Чувствуя подспудную эмоцию Дега и, без сомнения, опасаясь его вспыльчивого нрава, Ренуар и Моне пытались убедить его хотя бы подумать о том, чтобы передвинуть ширму. Малларме предложил разместить ее в галерее меньшего размера, что придало бы ей «интимную, совершенно очаровательную атмосферу». Публику просто собьет с толку, если она увидит рисунки среди картин.

«Какое мне дело до публики? – воскликнул Дега. – Публика совсем ничего не видит». Они, настаивал он, устраивают эту выставку для себя. «Вы же не хотите сказать, в самом деле, что хотите научить публику видеть?»

«Конечно, хочу, – ответил Моне. – Если бы мы организовали эту выставку только для себя, не стоило бы утруждаться развешиванием всех этих картин; мы могли бы просто разложить их на полу».

К тому времени на улице уже стемнело. Спор перерос в дискуссию о том, следует ли заменить ширму в большой галерее диванчиком, чтобы посетители могли сесть. Дега был в ярости. «Я бы простоял на ногах тринадцать часов, если нужно», – кричал он.

Сотрудники галереи уже смеялись, когда Моне поднялся на ноги. Теперь двое мужчин кричали друг на друга из-за того, кто больше «обожал» мадам Мане (Берту). Малларме пытался разрядить обстановку, в то время как Ренуар, «совершенно обессиленный, развалился на стуле».

В конце концов Дега согласился передвинуть ширму, но только если Моне заверит его, что, по его мнению, без нее будет лучше. Моне подтвердил, что таково его искреннее мнение, и они, казалось, были близки к примирению. Однако затем разгорелся новый спор; Дега уже собирался выйти вон, как вдруг Моне бросился к нему и загородил выход своим телом. Мгновение спустя они уже пожимали друг другу руки. Жюли подумала было, что все улажено, но тут Малларме допустил ошибку и снова упомянул о диванчике. На этот раз побагровевший Дега действительно выбежал из зала.

На следующее утро (выставка открывалась вечером того же дня) Жюли была в галерее первой. Когда к ней присоединились Моне и Ренуар, она занималась нумерацией работ. «Можете не сомневаться, сейчас Дега не придет, – пошутил Ренуар. – Вот увидите, ближе к вечеру он взлетит по этой лестнице и будет бубнить: “Нельзя ли нам оцепить вход, чтобы люди не могли попасть внутрь?” Я слишком хорошо его знаю». Дега, впрочем, действительно не появился, и они перенесли ширму в дальнюю комнату без него.

«Наконец-то, – записала Жюли в своем дневнике, – все было готово и красиво оформлено. Выставка выглядит великолепно».

Жюли писала страницу за страницей, описывая в дневнике – лаконично, но с огромной любовью – почти все работы, представленные на выставке. Эти картины и рисунки, как она слишком хорошо знала, появились на свет только потому, что Берта Моризо – художница, обладавшая редким талантом, приняла решение отнестись к себе серьезно. Это решение она приняла, когда вокруг нее разгорались политические распри, совершалось насилие и царило страдание. Сегодня ее работы находятся в крупнейших музеях и частных коллекциях мира, где висят рядом с картинами Моне, Ренуара, Сезанна, Писсарро, Сислея, Дега и Мане.

Благодарности

Эта книга косвенно является продолжением главы о Мане и Дега из моей книги 2016 года – «Искусство соперничества. Четыре истории о дружбе, предательстве и революционных свершениях в искусстве». Я благодарен Мэтту Вейланду, моему редактору в издательстве Norton[556], за его чувство юмора, здравый смысл и терпение, а также всем его коллегам в Norton. Я в равной степени благодарен моему блестящему и проницательному агенту Зои Пагнамента из литературного агентства Calligraph, а также ее коллегам Джесс Хоар и, до нее, Элисон Льюис. И я хотел бы поблагодарить моих издателей Text (в Австралии/Новой Зеландии), Spectrum (в Нидерландах), Insel/Suhrkamp Verlag (в Германии), Rizzoli (в Италии), OneWorld Publications (в Великобритании) и Taurus (в Испании).

Я в особом долгу перед резиденцией Мак-Доуэлл, расположенной в Питерборо (штат Нью-Гэмпшир, США) – известному сообществу художников, где благодаря гранту я смог работать над этой книгой в течение двух недель без перерыва осенью 2021 года. Моральная поддержка в течение пяти лет, включая период пандемии Covid-19, имела решающее значение, когда я работал над книгой «Париж в руинах». Я особенно хотел бы поблагодарить моих дорогих друзей Джереми Эйхлера и Джеймса Паркера за их поддержку, теплоту и товарищеский дух. Я также хотел бы поблагодарить Бена и Джуди Уоткинс, Мег и Джозефа Кернер, Джоша Эллсуорта и Джулию Гавирия, Элмара Сейбела, Карен Наймер, Эндрю Кривака и Амелию Данлоп, Пита и Лори Уайтинг, Стива и Эмбер Турлентес – всех моих любимых друзей в Бостоне, а также Ройала Хансена и Сьюзан Гамильтон, Джорди Уильямсон и Аннабел Крэбб – любимых друзей, живущих в других местах. Я также благодарен Уильяму Кейну из колледжа Уэлсли (штат Массачусетс); Джорджу Шекелфорду из художественного музея Кимбелла в Форт-Уэрте (Техас); Кристин Паркер