Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

С приближением XX века французы примирились с этой раной. Французская культура обросла новыми историями и мифами, сыгравшими важную роль в формировании как нового национального характера, так и настроений соседних держав. Многие из этих историй упускали из виду некоторые реалии – что Франция сама объявила войну, хотя и была к ней не готова, что ее действия на поле боя были неумелыми и что унижение от потерь армии привело к братоубийственной кровавой бойне в Париже. Вместо этого эти истории подпитывали мифы о доблести и чистоте, поиск козлов отпущения и тщательно взращиваемое желание отомстить Германии. Впереди французов, несомненно, ждали новые испытания. Однако пока парижане наслаждались изысканной красотой фейерверков в небе.

Эпилог

Торжества 14 июля 1880 года оказали огромное влияние на моральный дух Эдуарда. В декабре он встретился с Анри Рошфором, который в последние годы существования империи полгода провел в тюрьме за участие в деле Виктора Нуара. Войска Тьера схватили его, когда он пытался бежать из Парижа во время Кровавой недели. Виктор Гюго лично просил Тьера о том, чтобы Рошфору позволили остаться во Франции[533], но тот был приговорен к пожизненной ссылке в Новую Каледонию. Однако в 1874 году ему удалось совершить дерзкий побег с каторги, после чего он жил в изгнании в Лондоне и Женеве. Всеобщая амнистия 1880 года позволила ему вернуться.

Первым делом по возвращении во Францию, через неделю после дня взятия Бастилии, Рошфор основал новое издание L’Intransigeant («Непримиримый»). С Мане его познакомил Марселен Дебутен, родственник Рошфора, а также художник-импрессионист. Эдуард был рад познакомиться с Рошфором, который к тому времени стал легендарной фигурой среди республиканцев. На портрете кисти Мане[534] Рошфор изображен в галстуке-бабочке, со скрещенными на груди руками (как на более раннем портрете Клемансо), с зачесанной вверх копной дымчато-седых волос. Рошфор, отказавшись принять этот портрет в качестве подарка, тем не менее согласился помогать Мане, задумавшему написать более крупную картину, посвященную дерзкому побегу Рошфора из Новой Каледонии. Картина автоматически попала бы на выставку в Салоне, поскольку Эдуарду больше не нужно было представлять свои работы жюри. В ходе подготовки он взял интервью у Рошфора, и тот рассказал ему, что судно, на котором он сбежал, представляло собой вельбот (китобойную шлюпку) темно-серого цвета, с шестью людьми на борту, но только двумя веслами. Ранее в том же году Рошфор опубликовал книгу с рассказом о своих приключениях[535], на которую Эдуард опирался, когда писал две версии картины «Побег Рошфора»[536]. В конце концов, однако, он не отправил в Салон ни одной из них, предпочтя выставить свой более традиционный портрет Рошфора рядом с «Охотником на льва»[537]. Обе картины вызвали споры, однако за портрет Эдуарду все же присудили медаль второй степени.

После этого перерыва Эдуард написал серию потрясающих натюрмортов и две свои лучшие картины – восхитительно свежую «Жанну Демарси» («Весна») и монументальный и загадочный «Бар в Фоли-Бержер». Он хотел, чтобы мир знал, что, несмотря на свой недуг, Мане все еще способен создавать шедевры.

В ноябре того же года Жюль Греви, сменивший Мак-Магона на посту президента, назначил Гамбетту премьер-министром. Это был удивительный поворот событий – ведь всего каких-то десять лет назад, после падения Коммуны, Гамбетта стал во многом изгоем французской политики. Гамбетта, в свою очередь, назначил Антонена Пруста, своего давнего друга и соратника Мане, министром культуры. Одним из первых решений Пруста на новом посту стало присвоение Мане звания кавалера ордена Почетного легиона. Эдуард, которому важны были почести (Дега часто подтрунивал над ним по этому поводу), воспринял это как бесконечно трогательный жест – и мощное воздаяние после двух десятилетий общественного презрения. То, что эта честь была оказана Гамбеттой – человеком, сбежавшим из Парижа на воздушном шаре (точно так же, как Рошфор сбежал из Новой Каледонии на лодке), доставляло ему еще большее удовлетворение. Он мог бы поместить эту награду на воображаемую полку в той же части своего разума, которая праздновала триумф республики и объявление амнистии.

К сожалению, кабинет Гамбетты пал всего через шестьдесят шесть дней. Его решимость получить полномочия для проведения реформ привела к ожесточенной борьбе за власть, в результате которой он столкнулся с неожиданной коалицией радикальных республиканцев, роялистов, бонапартистов и разочаровавшихся умеренных. Гамбетта проиграл. Позже в том же году у него был обнаружен острый перитонит – опасная инфекция, поражающая слизистую оболочку желудка, – он умер в последний день 1882 года, в возрасте сорока четырех лет.

Болезнь Эдуарда тем временем перешла в следующую, мучительную стадию. Изводя себя тревогой, он проконсультировался с известным профессором Пьером Потеном[538], который сказал, что проблема может быть не только в сифилисе, и выписал рецепт на производные спорыньи. Сиредэ, лечащего врача Мане, это встревожило. Он предостерег Мане от чрезмерного приема лекарства – гриба-паразита, который может вызывать тошноту, а в больших дозах – проблемы со зрением, мышечные судороги, гангрену или даже привести к летальному исходу. Однако Мане был в отчаянии. Не обращая внимания на Сиредэ, он постоянно увеличивал дозу, все время настаивая на том, что ему становится лучше.

Корнели Моризо, чье здоровье неуклонно ухудшалось со времен осады, умерла в конце 1876 года. Незадолго до ее смерти муж Ив, Теодор Гобийяр, был тайно помещен в психиатрическую больницу. Когда он сражался за Францию в Мексике, ему ампутировали руку, а затем наградили орденом Почетного легиона; теперь же, менее чем через десять лет, его уволили с работы «по причине невменяемости». На момент его увольнения Ив была беременна их третьим ребенком.

Два года спустя, после того как Эдма родила своего последнего ребенка – мальчика, Берта сама стала матерью, произведя на свет дочь Жюли. Она всегда души не чаяла в своих племянницах, но теперь ее сердце наполнилось материнской любовью. Жюли Мане росла безмятежным ребенком. «У нее не было ни малейшего недомогания с момента рождения, и она такая пухленькая, – сообщала Ив. – Ее мама очень гордится ею. Первая улыбка дочки украла ее сердце».

Жюли доставляла Берте и Эжену огромную радость и утешение. По словам Берты, она была «Мане до кончиков пальцев… в ней нет ничего от меня»[539]. Ее это явно радовало. В 1880 году Эдуард написал маслом небольшой эскизный портрет Жюли, тогда еще пухленькой малышки. Берта же запечатлела дочь на всех этапах взросления – от младенчества до девичества, от отрочества до юности.