Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

который Виктор Гюго убедительно представил как победу народа над произволом королевской власти. Однако и этот день был днем кровопролития и классовой борьбы – он неизбежно вызвал бы отвержение у тех, кто до сих пор поддерживал роялистов.

К счастью, 14 июля следующего, 1790 года отмечался праздник, который стал во французской истории своего рода днем примирения. Он был объявлен днем национального единства и назван Праздником Федерации. Хотя тогда прошел всего год со дня взятия Бастилии, никто не упомянул об этом спорном событии на официальной церемонии, которая состоялась на Марсовом поле в присутствии короля Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты. На празднике присутствовали как роялисты, так и сторонники революции. Маркиз де Лафайет, вернувшийся во Францию после завершения Американской революции[522], возглавил военную процессию, прошедшую от места, где некогда стояла Бастилия, до Марсова поля, где под дождем собралось около 300 000 человек. Стреляли из пушек, играла музыка, Шарль Морис Талейран – тогда еще епископ Отенский, а не светский политик – отслужил торжественную мессу. И Национальная гвардия, и недавно сформированное Учредительное собрание поклялись в верности нации, закону и королю, пообещав «оставаться связанными со всеми французами неразрывными узами братства». В ответ Людовик XVI поклялся утвердить (пока еще незавершенную) конституцию.

Предотвратил ли этот праздник примирения насилие и хаос? Отнюдь нет – основной террор был еще впереди. И все же, выступая в палате депутатов 29 июня 1880 года, сенатор Анри Мартен заявил, что теперь, спустя девяносто лет, Праздник Федерации заслуживает того, чтобы его отмечали вечно. По его словам, это был день редкого единства и оптимизма – «самый прекрасный и чистый день в нашей истории» – и его нельзя было обвинить «в том, что в этот день пролилась хоть капля крови».

Выступление Мартена возымело действие. Результаты голосования, проводившегося в мае, когда Народное собрание проголосовало за это предложение, были одобрены в конце июня, и закон вступил в силу всего за несколько дней до 14 июля – дня, который и поныне считается национальным праздником Франции.

Эдуард был в восторге. Празднование 14 июля утвердило – символично и в то же время глубоко – то, к чему он стремился всю свою сознательную жизнь. Хотя его собственное здоровье и пошатнулось, раны, полученные в 1870–1871 годах, наконец зажили. Новый праздник вселил в него огромную надежду. Более того, была объявлена полная амнистия для оставшихся в живых коммунаров. Своей пламенной речью в палате депутатов Гамбетта добился принятия соответствующего законопроекта. Сам день – Национальный праздник Франции – должен был отмечаться фейерверками, раздачей милостыни бедным, концертами и иллюминациями. Эдуард предвкушал это событие с неподдельным волнением и планировал получить от него максимум впечатлений. Из их с Сюзанной дома на возвышенности в Бельвю (этот пригород не просто так получил свое название)[523] открывался прекрасный вид. Он призвал Эву Гонсалес и ее мужа присоединиться к ним. «По крайней мере, у нас будет что вам предложить в вопросе развлечений»[524], – написал он. Мане попытался позвать и других своих друзей, в том числе Изабель Лемонье, дочь парижского ювелира, которая недавно ему позировала. «Кажется, у нас есть все шансы увидеть фейерверк»[525], – писал он ей. Увы, она так и не ответила; только позже он узнал, что она была серьезно больна.

Первое празднование 14 июля в 1880 году состоялось не на Марсовом поле, а на ипподроме Лоншан, расположенном через Булонский лес от Пасси и примерно в четырех километрах от Бельвю, где находился Мане. В 1866 году Мане написал впечатляющий пейзаж «Скачки в Лоншане» – на нем лошади и всадники, словно размытые пятна, стремительно неслись прямо на зрителя. Теперь же на помосте, установленном на трибунах ипподрома, происходил более спокойный, но исторически значимый ритуал. Он не был религиозным – католическое духовенство демонстративно отсутствовало, и ни месса, ни традиционный благодарственный гимн Te Deum[526] в программу не входили. Вместо этого в присутствии президента Жюля Греви представители народа – Леон Гамбетта (председатель палаты депутатов), Жюль Ферри (председатель Совета министров) и Леон Сэй (председатель сената) – провели символический обмен с представителями вооруженных сил, восседавшими верхом на лошадях. Они передали флаги и штандарты с вышитыми надписями «Французская республика» и «Честь и Отечество», на позолоченных концах каждого древка была выбита монограмма «R.F.» (фр. République française, Французская республика). Приветствуя знамена, военное командование, традиционно консервативное, клялось в верности государству, форма правления которого им, возможно, и не нравилась. В качестве компенсации получение флагов должно было развеять чувство унижения от потери их в результате поражения от Пруссии в 1870 году.

Многие консерваторы и католики продолжали оказывать сопротивление республике. Верующих призвали оставаться дома и соблюдать пост в знак молчаливого протеста. Многие демонстрировали религиозные символы вместо триколора. И все же церемония в Лоншане в тот день прошла по плану. Собравшиеся политики и высокопоставленные иностранные гости наблюдали за военным парадом. На площади Республики был открыт памятник. По всему Парижу и по всей Франции проходили банкеты, организовывались командные спортивные соревнования, звучала музыка, а вечером – танцы, парады с факелами и фейерверки. Париж «в этот момент погружен в океан развевающихся знамен[527], – сообщала Daily Telegraph. – Такого количества полотнищ, вероятно, еще нигде не видели». И двумя днями позже: «Никогда еще город не был так богато украшен или пышно освещен. Флаги и фонари украшают не только наиболее посещаемые улицы, но и самые отдаленные переулки. <…> Сотни тысяч людей вышли на улицу»[528].

Глубоко взволнованный, но, к сожалению, одинокий, Мане отчаянно хотел поделиться своим восторгом. «Да здравствует республика»[529], – написал он в тот день в одном из писем, украсив слова быстрым акварельным рисунком трехцветного знамени. И в записке к Лемонье: «Да здравствует амнистия»[530]. Амнистия была важна для всех республиканцев, а не только для радикалов. Гамбетта понимал, что Франции необходимо двигаться дальше. Здоровье любой нации, как писал Ницше, «зависит от того, умеет ли она одинаково хорошо вовремя забывать, как и вовремя вспоминать»[531], и поэтому Гамбетта говорил о том, чтобы установить «надгробный камень забвения над преступлениями и следами Коммуны».

Это, конечно, было не совсем так: Гамбетта выдавал желаемое за действительное. Ни коммуна, ни преступления версальцев никогда не будут забыты. И все же для национального духа французов первостепенное значение имела катастрофа, связанная с поражением в войне с Пруссией, которая привела к образованию великой Германской империи. Этой нанесенной самим себе ране так и не дали зажить, ее бередили и ковыряли, так что она продолжала гноиться. В частных беседах Гамбетта давал понять, что «только безумец может