Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Летом 1874 года, после закрытия первой выставки импрессионистов, Берта и ее недавно овдовевшая мать навестили Эдму, которая теперь жила в Моркуре на северо-западной окраине Парижа. Оттуда они отправились в Фекан, на побережье Нормандии. Берта совершала такую же поездку в прошлом году и нашла ее тогда весьма плодотворной. В этом году семья Мане также арендовала дом неподалеку, причем к ним присоединился брат Эдуарда, Эжен. Он был знаком с Бертой почти столько же времени, сколько и Эдуард. Как и Эдуард, он знал, через что ей пришлось пройти в «Грозный год», поскольку пережил все это и сам.

Тогда в Фекане что-то, кажется, изменилось. Учитывая скандальную известность брата, Эжен, может, и избегал живописи, однако на самом деле рисовать ему нравилось. Теперь же, вдали от Парижа, они с Бертой проводили время вместе, рисуя на открытом воздухе. Берта оказалась приятно удивлена тем фактом, что ее отношения с Эженом складываются совсем иначе, чем она привыкла, когда дело касалось его брата. Эжен, в отличие от Эдуарда, не позволял себе указывать ей, как она может улучшить свою работу. Напротив, он подчинился ей, уважая ее опыт. В те летние дни чувства между ними постепенно усиливались, и однажды, когда они писали в гавани эскизы двух строящихся лодок, корпуса которых были установлены на деревянных подмостках, Эжен собрался с духом и сделал ей предложение.

Берта, которая, должно быть, уже обдумывала эту идею, согласилась. Ее согласие многие восприняли как чистый расчет. Зная, что она не сможет выйти замуж за человека, которого по-настоящему любила, Берта выбрала лучший из возможных вариантов – выйти замуж за его брата. Предполагали, что Эдуард, любивший Берту, но бессильный что-либо предпринять, сам устроил это соглашение. Это был компромисс, брак по расчету. И все же отношения между Бертой и Эженом, похоже, имели в себе меньше расчета и больше тонкой нежности, чем если бы дело и вправду обстояло именно так. Никто не знает, повлиял ли Эдуард на решение брата сделать предложение и была ли как-то причастна к подобному соглашению, если оно имело место, сама Берта.

И все же Эжен, несомненно, был очарован ею. С его точки зрения, в происходящем отсутствовала малейшая фальшь. С точки зрения Берты, брак с Эженом означал, что превращение из старой девы в замужнюю женщину произойдет гораздо менее резко, чем если бы предложение исходило от кого-то вне их круга. Что самое важное, Эжен не заставит ее бросить живопись и не увезет из Парижа. Она сможет жить, как прежде. Ей не придется ничем жертвовать ради того, чтобы выглядеть достойной женой. Более того, Эжен любил ее.

Так что для них обоих этот союз имел смысл. Он укрепил уже существующие узы между семьями Мане и Моризо, а Берта обрела стабильность и покровительство мужа. Тем временем Эдуард и Берта, уважая этот брак, могли и дальше наслаждаться обществом друг друга.

Как бы то ни было, в период их помолвки Берта видела Эжена куда реже, чем Эдуарда, который писал ее еще четыре раза за полгода, предшествовавшие свадьбе. Они оба будто знали, что вскоре это время, когда они могут находиться так близко друг к другу, истечет и после свадьбы они отдалятся. Письма Эжена к Берте в этот период были нежными и остроумными, однако читалась в них и некая напускная беззаботность – как если бы он беспокоился лишь о том, как сохранить ее расположение. Вернувшись в Париж, он тосковал по теплым дням в Фекане, когда они с Бертой рисовали и совершали «очаровательные прогулки» вместе. «Когда мне будет позволено увидеть тебя снова?» – спрашивал он. Он жаловался на то, что его «сначала избаловали, а потом посадили на скудный рацион»[498].

Его брат, напротив, словно пребывал на банкете; он видел невесту Эжена так часто, как позволяло время. На одном из портретов Берты кисти Эдуарда она одета в черное платье и держит веер. На другой – полулежит (намек на интимность завораживает). На третьей – самой игривой из четырех – Берта прячет лицо за веером. Четвертую картину приобрел Дега, воспользовавшийся случаем, чтобы написать портрет Эжена и преподнести его молодоженам в качестве свадебного подарка.

Свадьба состоялась в церкви в Пасси. Эдуард был одним из четырех свидетелей на гражданской церемонии в ратуше XVI округа при подписании брачного контракта. В документах рядом с именем Эжена было указано: «землевладелец» – стоимость его недвижимости в Женвилье составляла 150 000 франков. Напротив имени Берты – «без профессии».

Берта шла на собственную свадьбу без каких-либо иллюзий. «Я прошла через эту грандиозную церемонию без малейшей помпы, – писала она, – в платье и шляпке, как уже немолодая женщина, коей и являюсь, и без гостей»[499]. И все же в конечном счете Эжен оказался для нее идеальным партнером.

Была ли Берта счастлива наконец выйти замуж, да еще за Мане? Слово «счастье» как таковое, возможно, не совсем уместно. Вместо этого она чувствовала, что находится на правильном пути. «Я оказалась на положительной стороне жизни после того, как в течение многих лет жила несбыточными мечтами, не сделавшими меня счастливой», – объяснила она. После смерти Тибюрса-старшего Моризо переехали из дома на улице Франклина в апартаменты на улице Гишара, 7. В начале нового года, когда резко похолодало, Корнели отдала эти апартаменты молодоженам и уехала погостить к Ив в Камбре.

К этому времени она смягчилась в своем неприятии художественных амбиций Берты. Ее упрямая дочь продавала все больше и больше работ. Корнели писала ей, чтобы поздравить как с коммерческим успехом, так и с «удовлетворением, которое ты, кажется, испытываешь в своей новой жизни». Она игриво намекала на Эжена, в характере которого все еще сомневалась. Вспоминая их последнюю встречу (улицы в тот день были покрыты льдом), она написала: «Ты сама казалась такой же ловкой, как кошка, но я беспокоилась за Эжена. Ты знаешь, на мой взгляд, он довольно неустойчивый, и это заставило меня в тот день задуматься, сможет ли он крепко стоять на ногах (!)»[500].

Сама Берта, возможно, стояла на ногах не так твердо, как думала ее мать. «Я не должна жаловаться, – писала она Тибюрсу, – поскольку я нашла честного и прекрасного человека, который, я верю, искренне любит меня. Я открыла для себя реалии жизни после того, как довольно долго жила химерами, не приносившими мне особого счастья»[501]. После свадьбы портретные сеансы с Эдуардом (той самой химерой, которую она имела в виду) неизбежно закончились, что усугубило меланхолию Берты и побудило Корнели дать дочери еще один непрошеный совет – Берте, как она писала, пришлось бороться со своей предрасположенностью к «чрезмерной чувствительности