По дороге в Рай - Джордж Пусеп

настолько устал от перелета и смены времени, что контраста не заметил. Оглядываясь по сторонам, он беззаботно улыбался, не совсем понимая смысл зрелища, открывшегося перед его глазами. Ослепительно яркий свет неоновых огней лишь усугублял состояние транса. Он не замечал хмурые взгляды сутенеров и не слышал завлекающее мурлыкание «кошечек». Он просто шел. Вернее, «плыл» по Бродвею. Бомж с трясущейся головой попросил 25 центов. Гога дружелюбно улыбнулся, вытащил из кармана горсть мелочи, внимательно перебрал и протянул четвертак просящему.

— Вот, пожалуйста! — добродушно сказал Гога.

Бомж остолбенел от такой легкой добычи. «Публика» внимательно наблюдала. Видимо, им эта пантомима тоже показалась незнакомой. Они лишь хмуро смотрели исподлобья. Бомж попробовал засунуть в горсть свои пальцы, проглядывающие через дырявые, грязные шерстяные перчатки. Но Гога быстро сжал кулак.

— Эй!

Строго посмотрел на него и отдернул руку. Затем продолжил «плыть», оставив «зрителей» с вытянутыми и мрачными рожами. Говорят, иногда лучше не понимать происходящее, особенно если оно грозит опасностью. Ангел-хранитель не раз будет использовать этот прием с Гогой. «Меньше знаешь — целее будешь».

Проплывая мимо темного, обшарпанного кирпичного здания, Гога увидел яркую рекламу над входом «куда-то».

«Самые красивые девушки на свете. Шоу-программа!»

«Надо же! — удивился Гога. — С корабля прямо на бал!» Профессиональный интерес, конечно, не мог позволить пройти мимо! Как-никак он был солистом Ленинградского Мюзик-Холла! И в самых красивых девушках знал толк. «Хммм… — задумался Гога. — Самые красивые девушки были у нас в Мюзик-Холле. Они даже красовались на обложке журнала «Лайф» еще в 1969 году. Весь Париж стоял на ушах, когда они выступали в «Олимпии». Интересно…»

Подойдя к окошку у входа «куда-то», где сидела чернокожая, внушительных размеров билетерша, Гога нагнулся и спросил на своем «первозданном» английском:

— А хау мач билетик?

Билетерша бросила на него небрежный взгляд и лениво ответила:

— Восемь долларов! Шоу начнется через двадцать минут!

«Вроде бы недорого. Хотя это целое состояние! Но для такого дела… Увидеть настоящее шоу на Бродвее! — подумал он, и сердце возликовало от радости. — Когда еще такая возможность представится?»

— Ван билетик, плииз… — сказал Гога, протягивая десятку и скривив вежливую улыбку.

Кассирша осмотрела купюру со всех сторон, подняла на свет и еще раз покрутила в руках. Затем подозрительно посмотрела на Гогу и лишь потом швырнула билет. «Ну, и манеры! Даже у нас билетерши были повежливее! Да и х… с тобой!» — подумал Гога и еще больше обнажил свои белые зубы.

— Сенкю!

«Вот сейчас и посмотрим, насколько они у вас там «самые красивые! А что это я все время сомневаюсь? Ведь написано же черным по белому — самые красивые! И выложено на всеобщее обозрение! Значит, так и есть! Ведь в Союзе за такое! Охохо!..» Поборов последние сомнения, он сделал небольшой круг по тротуару и направился ко входу. Лестница вела вниз. «Странно… У нас всегда ведет вверх. И узкая какая-то… И перила засаленные. Хотя откуда мне знать, как здесь принято?» Вход в зал был огорожен темно-зеленой бархатной занавеской, перед которой стоял бугай билетер. Тоже черный. «Может, я не туда попал?! — забеспокоился Гога. — Но ведь вот… спускаются… и все белые… Значит, туда». Первое, что ударило в лицо в зале, — это клубы дыма от сигар и сигарет. За столиками сидели мужики в ковбойских шляпах. Кричали, хохотали, пили пиво и закусывали орешками, а шелуху бросали прямо на пол. «Ничего себе! Вот такое у нас бы точно не позволили! — оглядываясь по сторонам, подумал Гога. — Это же просто хамство!» В зале было человек двести. Все с нетерпением уставились на сцену и беговую дорожку, которая тоже выглядела не первой свежести и откуда вот-вот должны были появиться «самые красивые»… Гога сел за столик. К нему тут же подошла официантка.

— Что будете пить?

— Сенкю. Пока ничего.

Из небольшой оркестровой ямы запиликал оркестр, свет стал постепенно гаснуть. Раздались выкрики и аплодисменты.

— Еееее… Yeeeea!

Выскочил конферансье. Белый, короткий, худой, с наигранной улыбкой. В черном фраке, с бабочкой. И громким голосом объявил название шоу. Заиграла задорная музыка. На сцену с визгами выскочили «ракеты» и невпопад принялись задирать ноги. Мало того, что они не умели танцевать, так у отдельных девиц Гога заметил дырки на колготках! Сон совсем испарился! Но что его полностью сразило — у некоторых даже виднелись грязные пятки! Публика громко аплодировала. А свист из зала подтверждал, что «такие мелочи» никого не интересуют! «Кому они аплодируют?! — в ужасе думал Гога. — Кому свистят?! Это же кошмар, а не шоу! Просто позорище! Я в жизни такого не видел! Даже в самых захудалых кабаках Союза! А уж грязные пятки?!» Гога встал и, ошеломленный и злой, выскочил на улицу. «Ну, полный пиздец!» Глубоко вдохнув, он подошел к окошку и, указав на рекламу, воскликнул:

— Все что здесь написано — полный пиздеж! У нас даже в самой захудалой дыре такого не увидишь! Давай мои money обратно!

И для большей ясности вытащил десятидолларовую купюру и помахал перед кассиршей. А другой рукой показал — мол, возвращай деньги!

Кассирша сморщилась и посмотрела на него с отвращением. Затем брезгливо спросила:

— What drugs are you taking, baby? (Какую дрянь ты принимаешь, парнишка?)

Усталость вдруг обрушилась на плечи как мешок с камнями. Гога понял, что на сегодня достаточно. Махнув рукой и сплюнув, он поплелся обратно к гостинице. Добравшись до номера, скинул одежду, рухнул на жесткую постель и заснул как убитый.

Проснувшись, Гога лежал еще несколько минут с закрытыми глазами. Вспомнив прошлую ночь, он засмеялся. «Боже! Это ж надо!» — и выругался сочным матом. «Надо забыть. Стереть, как пыль с памяти».

Через четверть часа он направлялся в столовую, где уже собрались соотечественники и представители принимающей организации. Тем надо отдать должное — трудились на совесть. Отвечали на вопросы, давали советы и, что самое главное, снабжали деньгами! Здесь была возможность пообщаться с такими же, как он. Гога понимал — они сами ни черта не знают! Но ты хоть ощущал, что не один в таком дерьме и дрянной растерянности. Надо было думать. Строить планы. «Здесь Голдинг, агент Де Сики. Но к нему еще рано. Здесь Лея». Хотя он ей даже не сообщил, что прилетает. «Здесь Вера. С ней встречусь завтра. Вот, пожалуй, и все», — подумал Гога и тяжело вздохнул. Вспомнив прошлую ночь, он никак не мог успокоиться. «Как это возможно?! Вывесили рекламу на всю улицу! Ну, просто в голове не укладывается! У них здесь что, милиции нет?! Это же чистейший обман!» И вновь вспомнив «красавиц», он стал