По дороге в Рай - Джордж Пусеп

— Вы не могли бы помочь перевести объявление для вашей группы пассажиров?

От неожиданности и прелестного запаха ее духов кровь ударила в голову. Но Гога не растерялся и вежливо ответил:

— Конечно! — и взял микрофон.

Соотечественники отреагировали аплодисментами. Мужская часть многозначительными взглядами.

Полет был мучительно долгим. Гога думал о предстоящей встрече с Леей. «Может быть, лучше все самому?» Думал о маме. Как она далеко. Вспоминал о расставании с Наташей. И зачем он все это натворил. Наступила ночь. Но даже под равномерный гул моторов и приглушенный свет в салоне он не мог заснуть. Гога был где-то в своих мыслях, в полудреме. Вера периодически подходила и интересовалась, как он, надо ли что-нибудь принести. Она была очень приятной и красивой. Ее присутствие не давало окончательно скиснуть. Было видно, что он ей нравится. Ну, а Вера? Вера не могла не нравиться. Наконец, Гога заснул. Вернее, задремал и увидел Наташу. И ту единственную ночь, которую они провели вместе. Сердце сжалось от боли и заныло от неописуемой тоски. Он как будто смотрел грустное, щемящее душу кино. Слезы выступили на глазах. И чем дольше он смотрел на эти лица на экране, тем больше ему становилось их жалко. Оба молодые. Красивые. Так влюблены! Вдруг сюжетный поворот, и они расстаются. И расстаются навсегда. Не потому, что этого хотят, а потому что так прописано судьбой. И они ничего с этим не могут поделать. Ему так хочется переписать этот ужасный сценарий! Гога застонал. От щемящей душу тоски он проснулся. Вокруг глаз засохли слезы. Равномерный гул моторов вернул в реальность. Он посмотрел вокруг. Все еще спали.

Еще перед тем, как он заснул, Вера с Гогой договорились встретиться. Она заберет его через пару дней из гостиницы, когда он закончит со всеми формальностями.

— Гостиница захудалая, но в центре Манхэттена, — сообщила Вера.

Салон оживился, когда пилот объявил, что самолет идет на посадку и приземлится в аэропорту «Кеннеди» через 35 минут. Последовало стандартное «выпрямить спинки сидений и погасить сигареты» (то было еще золотое время!). Некоторые прильнули к иллюминаторам и с замиранием сердца вглядывались в проносящиеся с бешеной скоростью клочья серых облаков, будто желая увидеть в них будущее. Гога съежился, прищурил глаза и стал наблюдать за стюардессами, за их последними приготовлениями перед посадкой. «Удивительно, — подумал он. — Как будто не работали. Свеженькие. Чистенькие… Словно только что вышли из пенистой ванны».

Разбросанные, как картонные коробки, подсобные помещения аэродрома вырастали на глазах. Вскоре моторы заревели, как стая львиц, и самолет на мгновение завис. Затем медленно и плавно, покачиваясь, как на парашюте, стал опускаться к посадочной полосе. Моторы вновь заревели. Для всех настал судьбоносный момент. Момент, которого они ждали многие годы. А некоторые — целую жизнь. В салоне воцарилась мертвая тишина. Теперь каждый ощущал только участившееся сердцебиение. Вдруг образовалось непреодолимое пространство между безвозвратно ушедшим прошлым и новым, неизвестным будущим. Из-за бешеной скорости и мелькающей, быстро приближающейся посадочной полосы, Гога зажмурил глаза и вцепился в подлокотники. Последовал жесткий удар по бетону с пронзительным скрипом колес и оглушительным ревом моторов, сменившийся ровной прокаткой самолета. Раздались бурные аплодисменты.

Пилот объявил, чтобы все оставались на своих местах до полной остановки. Волна смеха, слез и поздравлений прокатились по салону. Рейс Рим — Нью-Йорк завершился в 17 часов 20 минут по местному времени.

Аэропорт «Кеннеди»

Первое, что Гога ощутил, проталкиваясь сквозь толпу шумного, как улей, аэропорта, наполненного дыханием тревоги и надежды, — это то, что Нью-Йорку было пофиг на появление здесь Гоги, так сказать, «собственной персоной». И еще — с распростертыми объятиями его здесь никто не ждет. Не то чтобы он почувствовал себя нежеланным, нет! Просто таких, как он, прибывших сюда со всех концов света, этот город принимал, пережевывал и выплевывал тысячами, если не сотнями тысяч, ежедневно. И Гога для этой черной дыры не был исключением. Если кому-то не нравится, нет проблем! Можете убираться туда, откуда прибыли!

Описать ощущения, которые вызывал Нью-Йорк 1975 года в душе новоиспеченного 25-летнего эмигранта из Союза, оказавшегося здесь без языка, друзей, денег, семьи, непросто. Еще труднее объяснить, как все это накладывалось на менталитет и воспитание, с которыми он сюда прибыл. С чем это можно сравнить? Ну, скажем, с высадкой на другую планету. Без преувеличений. Будучи интуитивной натурой, Гога сразу почувствовал, что в этом городе рассчитывать на тепло или милосердие не придется. Самое точное и красочное описание Нью-Йорка он услышит от хозяина итальянского ресторана, где собирались местные мафиози. Похлопав Гогу по плечу своей тяжелой рукой и посмотрев на него бездушным взглядом, тот скажет с кривой ухмылкой:

— Запомни, парень! Нью-Йорк — удивительный город. Когда ты пойдешь здесь ко дну, тебе обязательно помогут!

«Как двусмысленно и поэтично, — подумал Гога. — Тут совсем не так, как было там, у Пагани. Вроде бы те же итальянцы. Да не те».

Ночь на Бродвее

Гостиница, в которую их поселили, находилась недалеко от 42-й улицы и Бродвея. Слово «Бродвей» для миллионов советских граждан того времени было не просто словом. Это был целый мир, где пестрели неоновые рекламы, звезды подъезжали на лимузинах с шоферами на премьеры, — все, что так будоражило воображение творческих натур, никогда не видевших это вживую. Тогда еще не было диаспор и интернета. Информацию черпали из книг, фильмов или из собственных домыслов, перемешанных с тем, чему учила Родина. В общем, компот! Одна из особенностей «промытого» мозга — он верит только тому, во что когда-то уверовал, а не собственным глазам. Все остальное считает оптической иллюзией или просто обманом. И чтобы это сознание очистить, потребуются годы.

На Бродвей Гога отправился сразу после того, как вселился в обшарпанный номер. Был уже поздний вечер. Он валился с ног от усталости, но терпеть до утра было невыносимо. Ведь «сказка», о которой он так много слышал, совсем рядом! Оказавшись на углу 42-й улицы и Бродвея, он не сразу понял, куда попал.

Для незнающих: в те годы театры Бродвея находились бок о бок с проститутками, черными, наркоманами, бомжами, устрашающего вида сутенерами в темно-малиновых пиджаках и в широкополых шляпах, украшенных павлиньими перьями. Эти два мира разделяло лишь несколько десятков метров. Добраться до входа в театр было не так-то просто. А главное — небезопасно. Поэтому публика подъезжала на такси или на лимузинах и быстро скрывалась внутри зданий.

Гога