Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Ради этого он вернулся к знаменитой антитезе героического эпоса: хитроумие и правдивость, Одиссей и Ахилл. Одиссея еще Эсхил с тонким чутьем сделал вторым героем своего «Филоктета» вместо Диомеда «Малой Илиады»; товарища он ему дать не мог, так как его трагедия не допускала участия третьего актера. К эпохе Еврипида этот последний давно уже был введен; поэт воспользовался им, чтобы ввести обратно в трагедию Диомеда, – правда, только как товарища Одиссея. Но его роль была чисто служебная – везде говорил и действовал Одиссей; а впрочем, за полным отсутствием материала, мы не можем судить, насколько действие выиграло от привлечения этой личности. Софокл по его следам идти не мог; ему нужна была антитеза в ее наиболее резкой форме, Одиссей и Ахилл… или, вернее, так как Ахилла тогда уже не было в живых, Одиссей и Неоптолем, сын Ахилла. Для античной души это было одно и то же: сын – это возрожденный отец. Оттого-то Филоктет на отчаянные слова Неоптолема:

Всё в тягость тем, кто, нраву изменяя,

Несвойственных орудьем станет дел! —

знаменательно отвечает:

Невинного от гибели спасая —

Ужель отца ты нраву изменил? —

приводя этим в недоумение новейших толкователей, незнакомых с античным «филономизмом»[21]. Но это мимоходом.

Итак: хитроумному Одиссею дается в спутники прямодушный Неоптолем; это первое счастливое новшество Софокла. Для этого пришлось до некоторой степени изменить эпопею «Малой Илиады»; чтобы убедиться в этом, приведем еще раз, и притом в более полном виде краткое извлечение эксцерптора: «Затем (т. е. после самоубийства Аянта) Одиссей, спрятавшись в засаде, берет пленником Елена; тот выдает пророчество о взятии города. Тогда Диомед привозит из Лемноса Филоктета. Тот, будучи исцелен Махаоном (сыном Асклепия), вступает в единоборство с Парисом и убивает его. И Одиссей, приведя Неоптолема из Скироса, отдает ему доспехи его отца, и тень Ахилла ему (Неоптолему) является». Этой последовательности событий Софокл сохранить не мог, раз он хотел дать Неоптолема в товарищи Одиссею: привлечение Неоптолема должно было предшествовать возвращению Филоктета. Ради этого он должен был представить себе события в следующем порядке.

После смерти Ахилла и самоубийства Аянта необходимо было привлечь Ахиллова сына Неоптолема, так как, согласно пророчеству Калханта, Троя могла быть взята только Эакидом (концепция на почве религии Зевса). Этот Неоптолем, сын Ахилла и Деидамии, дочери скиросского царя Ликомеда, воспитывался у своей матери на острове Скиросе, одной из северных Спорад. Итак, за ним отправился Одиссей – что он ему отдал доспехи его отца, полученные им в «споре из-за доспехов», разумеется само собой. Неоптолем явился еще вовремя, чтобы увидеть труп своего отца до его сожжения – этим рационалистически настроенный Софокл заменил появление Неоптолему тени Ахилла, о котором говорила «Малая Илиада», не заботясь о хронологической несообразности, которая от этого получилась. Но привлечение Неоптолема было только одним условием взятия Трои: от захваченного в плен троянского прорицателя Елена ахейцы узнали и второе. А именно: Троя могла пасть только от того же лука Геракла, от которого она пала уже однажды (при царе Лаомедонте); но этим луком должна была управлять рука Филоктета, и этот Филоктет должен был явиться добровольно (концепция на почве религии Аполлона). Таким образом, соединяя зевсовскую и аполлоновскую концепции, Софокл получил требуемую завязку для действия своей трагедии. Но Неоптолем был не только желательным спутником для Одиссея: ему необходимо было предоставить главную роль. Действительно, ненависть Филоктета к Одиссею была со времени Эсхила предпосылкой, без которой и самой трагедии не могло быть. У Эсхила тем не менее Одиссей сам идет к Филоктету в надежде, что тот после десяти лет разлуки его не узнает; Еврипид отметил эту наивность и избег ее предположением, что Афина чудесным образом изменила наружность его героя. Для Софокла как рационалиста этот исход был неприемлем; но возвращение к наивности Эсхила было тоже преграждено критикой Еврипида. А раз дело обстояло так, оставалось лишь одно: Одиссей мог быть только вдохновителем плана, его же исполнителем должен был быть Неоптолем. Самый план ему пока не сообщается: он обязуется во всем слушаться Одиссея. И они вместе на корабле Неоптолема едут в Лемнос и причаливают к тому месту, где десять лет назад был оставлен Филоктет.

Здесь начинается действие нашей трагедии.

* * *

Начинается оно с появления на пустынном лемносском берегу трех участников предприятия: Одиссея, Неоптолема и еще одного моряка. Убедившись, что Филоктет отсутствует, и догадываясь, что он недалеко, Одиссей отправляет моряка сторожить его и тем временем посвящает Неоптолема в свой план. План этот построен на следующем соображении: так как Филоктет при своей ненависти к Атридам и Одиссею ни за что не согласится добровольно последовать под Трою, сила же к владельцу волшебного лука неприменима (к тому же, о чем поэт здесь не упоминает, она была исключена оракулом Елена), то необходимо завладеть им хитростью. И это должно было быть задачей Неоптолема – он один, как не участвовавший в начале похода, не мог быть причислен Филоктетом к его обидчикам. Но как объяснить Филоктету его появление на Лемносе? Это и должно было быть первой частью хитрости. Неоптолем должен рассказать о своем присоединении к ахейскому войску под Троей – правдиво, вплоть до того места, когда он потребовал для себя доспехов своего отца. Этих доспехов ему не выдали; из-за этой невыдачи он и поссорился с Атридами и Одиссеем и теперь, отказавшись от дальнейшего участия в войне, едет обратно домой. Результатом этого вымышленного рассказа будет полное доверие Филоктета к Неоптолему. Дальнейшее явится само собою: когда Неоптолем выразит свое желание продолжать свой путь, Филоктет сам его попросит взять его с собой – на Скирос, конечно. И Неоптолем его возьмет и увезет под Трою. Так-то оракул будет исполнен: Филоктет не только последует со своим луком под Трою – он последует туда добровольно. При внешнем отношении древнейших людей к подобного рода условиям этого было вполне достаточно.

Уже в этой сцене превосходно обрисованы характеры обоих действующих лиц. Душе Неоптолема глубоко противен весь план Одиссея, и читатель, конечно, не забудет его благородных слов:

Меня тебе помощником послали;

Предателя ты не найдешь во мне.

Но знай мой взгляд: милей победы гнусной

Мне неудача честная стократ.

Отчего же он тем не менее соглашается? Победа его пленяет, даже очень,