Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Эсхил был тот, кто заменил нравственную идею аполлоновской саги идеей религиозной. Тот же Эсхил в своей трагедии «Кабиры», последней в трилогии, посвященной Ипсипиле и аргонавтам, описывал учреждение Ясоном кабирических мистерий на Лемносе во искупление «лемносского греха» – все это отлично одно к другому подходит.

И еще одно обстоятельство отлично вяжется со всей нашей теорией. Лемнос впервые заставил афинян относиться к себе с бо́льшим интересом при Писистрате (или Писистрадидах), когда Мильтиад населил этот остров афинскими колонистами. Тогда и таинство кабиров испытало на себе афинское влияние, и результатом этого влияния было, думается мне, отождествление Хрисы с Афиной. Вряд ли права Афины на Лемнос остались неприкосновенными в эпоху персидских войн, когда все эти местности подпали владычеству персов, видевших в афинянах своего главного врага. Но после победы союзного войска и флота в геллеспонтских водах они должны были быть восстановлены Аристидом; а это как раз была эпоха расцвета поэзии Эсхила. Естественно будет допустить, что именно в силу указанных соображений Эсхил ввел своего «Филоктета» в кабирический круг и заменил его аполлоновскую нравственную идею идеей религиозно-политической. Он и вообще любил это делать; его «Филоктетида» была такой же данью благодарности Лемносу и его божествам, как его «Аянтида» – Саламину и его героям.

Вернемся, однако, к «Филоктету» Еврипида. После ухода в пещеру Филоктета и Одиссея собираются местные жители, образующие хор трагедии; когда Филоктет к ним выходит, они извиняются перед ним, что так поздно приходят его проведать, – эту черту мы знаем из очерка Диона, который относится к ней не особенно одобрительно; по-видимому, и здесь поэт позволил себе скрытый выпад против Эсхиловой простоты. Зато ход дальнейшего действия гораздо труднее восстановить, чем у Эсхила. Какую роль играли Диомед и Актор – мы не знаем. Центральной сценой была во всяком случае та, в которой являлись троянские послы, чтобы привлечь Филоктета на свою сторону. Их льстивые речи возмущают Одиссея; внезапно он сбрасывает маску и со словами, знаменитыми впоследствии:

Позорно мне безмолвствовать и слово

Посланцам варваров предоставлять! —

открывает своему хозяину, кто он и зачем пришел. Эта смелость легко могла ему стоить жизни; но недаром он был Одиссеем. Слово было чарующей силой в его устах; сопротивление Филоктета слабеет, еще немного – и в нем просыпается сознание, что он эллин, и он дает себя уговорить отказаться от своего гнева и вернуться к своим под Трою.

В этой силе убеждения заключалось главное преимущество Еврипидова «Филоктета»; Дион восхваляет точность и поэтичность его диалога. С такой же похвалой отзывается он и о хорических песнях и за их лирическую красоту, и за их дидактическую назидательность. И мы легко ему верим; наша трагедия была ведь поставлена в одно время с «Медеей», этой бессмертной жемчужиной Еврипидовой поэзии.

III

Переходя теперь окончательно к «Филоктету» Софокла, отметим прежде всего, что эта трагедия была поставлена в 409 г., т. е. всего за три года до смерти поэта, на 87-м году его жизни. Как произведение глубокой старости, «Филоктет» был бы поразительным доказательством бодрости и живучести духа Софокла, если бы его не затмевал в этом отношении «Эдип в Колоне», написанный еще позже и еще более сильный и молодой во всем своем построении. Но приведенная хронологическая справка для нас интересна еще в одном отношении. Софоклом также была написана трагедия «Филоктет под Троей». Ни о ее содержании (кроме того, что говорит само заглавие), ни о времени ее постановки мы ничего не знаем, но уже простая вероятность заставляет нас отнести ее скорее ко времени до 409 г., чем к трехлетию между этим годом и смертью поэта. А при таких условиях делается понятным, что он в нашей трагедии, отвергая эсхило-еврипидовскую религиозную концепцию греха Филоктета, тем не менее говорит о своей собственной не иначе как в маловразумительных для нас намеках. Он не имел надобности подробно развивать свой собственный вариант, так как этот вариант уже был известен зрителям благодаря его «Филоктету под Троей»[20].

Да, Филоктет Софокла представлен царем-грешником, и его грехом был грех любви. Недаром его им попрекает его избавитель в том месте, где он открывает ему волю богов о нем:

Твое несчастье – божье ниспосланье.

Вкусил ты Хрисы – недренного стража,

Лихого змея, что с глуби пещеры

Берёг ее облитый светом луг.

Эти слова полны тайной укоризны; за соблазнительным «вкусил ты Хрисы» резким диссонансом следует безжалостное «недренного стража», та роковая действительность, которая разрушила сладостную мечту. Недаром затем и хор сопоставляет нашего Филоктета со страшным грешником старины, с первопреступником Иксионом:

          Об Иксионе древнем слышали мы весть,

     Как Зевсова ложа пытал он священного

И как к колесу-бегуну любострастника пыл приковал

               Сын державный Крона.

Но страдальцев других, равных ему в злобе лихой судьбы,

     Глаз не видал досель и слух не слышал.

          Ничьих он прав святых ничем не оскорбил,

               Был среди добрых добр всегда —

Ах! И казнью такой рок ему мстит.

Иксион, будучи облагодетельствован Зевсом, поднял свои дерзновенные очи на его божественную супругу Геру. Зевс, желая испытать его, соткал из эфира призрак, во всем похожий на нее. Иксион поддался соблазну – тогда, ввиду доказанной им злой воли, Зевс велел приковать его к вечно вращающемуся колесу… Да, но ведь то была богиня-супруга, Филоктета же ввела в соблазн вольная нимфа; при всем внешнем сходстве есть и различие, и оно в пользу героя нашей трагедии. Все это так; но рок, рок!

Коль судить мне дозволено – участь его

В изумленье души не ввергает моей.

Не без воли блаженных его поразил

Той безжалостной Хрисы удар роковой;

Не без их же решенья и ныне он здесь

Без ухода томится десятый уж год —

Чтоб не раньше направил на Трою он лук,

Неизбежной стрелою сражая врага,

Чем исполнится время, когда от него

     Суждена тому граду погибель.

А впрочем, принимая, как верный слуга Аполлона, аполлоновскую концепцию троянской войны и греха Филоктета, Софокл тем не менее отодвигает этот последний на задний план. Он имел значение либо для завязки, либо для развязки трилогического действия. Наш же «Филоктет Лемносский» соответствует средней драме Эсхиловой трилогии; его интерес должен был быть другой. Какой – это мы уже знаем: сосредоточивая свое и