Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

состоял из лемносцев, эти последние являются к герою запросто, ничем не объясняя своего появления, между тем как у Еврипида они извиняются, что навещают его только на десятом году его страданий. Это легко понятно, если они еще раньше были знакомы с ним, то есть если «Филоктету» предшествовали «Лемносцы». Ну, а третья трагедия? Уже Велькер наряду со своей недопустимой «Περσίς» думал о «Фригиянках», и против них ничего не говорит: хор из троянских пленниц был вполне понятен в трагедии, действие которой происходило под стенами Трои.

Итак, трилогию допустить возможно – это все, что мы вправе сказать. Говорить определенно мы можем только о ее средней трагедии – о много раз названном «Филоктете». Как здесь развертывалось действие?

Дион, наш свидетель, говорит только о двух действующих лицах – Филоктете и Одиссее. Итак, Эсхил уклонился от «Малой Илиады», в которой за Филоктетом отправляется Диомед; почему? Я думаю, мы можем угадать причину. Если со стороны Филоктета сопротивления не ожидается, то за ним может поехать любой витязь, а стало быть, и прямодушный и пылкий Диомед. Но тогда и драмы не будет. Для драмы нужен конфликт, сопротивление и торжество над ним. Силой восторжествовать нельзя – лук Филоктета неотразим; остается хитрость. Так действительно Эсхил и понял свою задачу; а при такой ее постановке личность Одиссея намечалась сама собой.

Там, где Одиссей беседует с Филоктетом, третьему лицу не место – у Эсхила (кроме последних трагедий) более двух актеров зараз не выступают. Но до прихода Филоктета возможно появление третьего лица; ему мы охотно припишем красивые анапестические стихи, сохраненные в переделке Акция:

Невеликой отчизны прославленный сын,

Что и именем громок и сердцем силен,

Прозорливый ахейского воинства вождь,

Беспощадный троянской гордыни палач —

Ты, Лаэртово семя!

Кто здесь говорит? Хор лемносцев? Если он, то, значит, или он узнал Одиссея, или Одиссей ему открылся. Ни то ни другое невероятно. Поэт ведь предполагает, что и Филоктет Одиссея после десятилетнего промежутка не узнал; тем менее оснований было допускать, что его узнали лемносцы. Открываться же людям, преданность которых Филоктету была очевидна, было бы крайне неблагоразумно. Но кто же на Лемносе мог знать Одиссея? Из людей – никто; остаются боги – будь то Афина или местное божество… нимфа Хриса, например.

Она ласково встречает пловца и объясняет ему местность (у Акция):

Пред собою ты Лемноса видишь услон;

А подальше кабиров красуется храм,

Где в старинной обрядности божий завет

Непорочные таинства смертным хранит.

Окружают их заросли чащи лесной,

     И лишь ночь открывает к ним доступ.

Еще дальше и выше, на склоне холма,

Ты Гефеста увидишь священный очаг.

Сюда сам он – так веруют люди – упал,

С олимпийской обители свергнутый в глубь…

…

А вершину окутал струящийся дым:

Здесь был некогда тайно людским племенам

Прометеевой хитростью роздан огонь —

Тот огонь, за который титана Зевес

     Наказал долговечною мукой.

Здесь все дышит эсхиловским духом: Прометея-огненосца припомнит всякий, но и учреждение таинства кабиров, этих загадочных лемносских божеств, было описано Эсхилом как торжественный заключительный аккорд его трилогии, посвященной Ипсипиле и «лемносскому греху» (ср. мою статью «Царица-Прислужница», «Из жизни идей», т. I).

Пользуясь ласковостью богини, Одиссей расспрашивает ее о Филоктете:

А где живет он? В городе? В глуши?

Конечно, в глуши: в город с такой болезнью не пустят. Пищу он добывает себе луком:

Летучих стоя он стреляет, быстрых —

Едва ползя.

Их мясом он питается, их перьями одевается:

А вместо платья члены покрывает

Пушистой тканью.

Так-то он одичал телом, одичал и душой. Неприветлив он для чужестранцев:

Ни взором взора ты его не встретишь,

Ни словом слова.

Но более всего возненавидел он Одиссея, главного виновника его мук:

Пусть лишь захватит он тебя – охотно

Зубами плоть он разорвет твою.

Совет пришелся вовремя, и Одиссей выводит из него единственно правильное заключение:

Его я должен осторожно встретить

И хитро сердцем овладеть его.

А для этого полезно на время оставить сцену. Богиня исчезает, уходит и Одиссей. Появляются лемносцы – хор трагедии – навестить Филоктета; тот к ним выходит из своей пещеры.

Как уже было замечено выше, Эсхил не счел нужным объяснять причину появления этого хора: «Он просто его ввел, – говорит Дион, – что во всех отношениях естественнее и свойственнее достоинству трагедии». Равным образом наш свидетель не находит ничего странного в том, «что Филоктет рассказывает хору, точно незнающему, про свое оставление ахейцами и вообще про свою судьбу: несчастные ведь любят много раз вспоминать о своих злоключениях». Как видно, Дион предполагает давнишнее знакомство этих лемносцев с Филоктетом, чем тоже подтверждается наше предположение о трилогической связи нашей трагедии с предшествовавшей. Но во всяком случае это свидетельство Диона дает нам право отнести к разговору Филоктета с лемносцами его рассказ о своем поранении:

Ведь змей не выпустил меня: отраву

Он в рану влил ужаленной ноги.

И с этих пор:

От жадной язвы вянет неустанно

Вся плоть ноги моей.

Понятно, что этот рассказ вызывает сочувствие хора… к сожалению, как читатель мог заметить, сохранившиеся отрывки ничего нам не говорят о том, где и почему герой подвергся укусу змеи. Сочувствие естественно вылилось в форму хорической песни (первый стасим); после нее должен был явиться Одиссей.

Филоктет его не узнал: за десять лет он успел измениться. Дион этого не порицает, но находит вполне естественным, если «нерасположенные к Эсхилу люди упрекнут его в том, что он совсем не позаботился о правдоподобии своего не узнанного Филоктетом Одиссея». Единственное, что Филоктет узнал, это то, что его гость – эллин; для него, общающегося только с варварами, вид его приятен:

Кто ты, что в край пустынный неприветный

Судьбою занесен?

Боясь, как бы его наружность не оттолкнула пришельца, он говорит ему:

Да не внушит очам твоим презренья

Мой безобразный, одичалый вид.

Он показывает ему свою пещеру: