Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Взгляни, вот дом мой; девять зим я в нем

На голом камне распростертый прожил…

          …Лежу в пещере влажной;

Она нема, но часто скорбным звуком

Мой крик, мой стон, мой ропот отражает.

…

          Ведь в недра тела моего

Змеиного укуса яд проник;

Он черной мукой плоть мою терзает.

Таковы предварительные разговоры; но затем надо приступить к делу. И тут начинается обман. О нем нас поучает Дион: «Рассказы о несчастиях ахейцев, о смерти Агамемнона, о гибели Одиссея под гнетом позорнейшего обвинения, об истреблении всего войска – они не только полезны, так как доставляют радость Филоктету и служат большему сближению его с Одиссеем: они также до некоторой степени правдоподобны. Столько времени ведь длился поход, да еще недавно действительно произошло нечто подобное, когда во время гнева Ахилла Гектор едва не сжег ахейских кораблей». Итак, рассказ Одиссея был направлен не к тому, чтобы увлечь Филоктета под Трою – там, по его же рассказу, уже делать было нечего, – но и не к тому, чтобы залучить его на судно якобы для отвезения домой; единственная их цель – «большее сближение с Одиссеем» в ожидании того момента, который отдаст Филоктета в его руки.

Итак, интрига? И интрига в трагедии Эсхила? Мы понимаем ее в «Орестее» этого поэта, где герой приносит своей преступной матери лживую весть о своей смерти, чтобы получить безопасный доступ в ее дом: здесь интрига была дана самим мифом и поэтому осталось только следовать за своим источником. Но здесь источник – «Малая Илиада» – интриги не знал; внес ее сам Эсхил. Это странно и противоречит несколько нашим представлениям об этом поэте; тем не менее свидетельство Диона не допускает сомнения. По-видимому, он сам был поражен открытым им фактом. «Величавость Эсхила, – говорит он, – старинный характер его письма, суровость мысли и речи – все это казалось свойственным трагедии и древним нравам героев; нет тут ничего умышленно коварного, ничего хитросплетенного, ничего низменного. Правда, он вывел своего Одиссея тонким и хитроумным, не похожим на тогдашних людей, но все же далеким от нынешней злокозненности, так что он показался бы наивным даже тем из наших современников, которые считают себя прямодушными и честными». Отсюда видно, что и обман у Эсхила носил отпечаток старинной простоты; это не была тонко проведенная интрига с целью залучить обманутого, например, на дожидающийся тут же корабль: Одиссей просто своим вымышленным рассказом – как Клитемнестра в «Агамемноне» – усыпляет подозрительность своего озлобленного хозяина и затем ждет, что дальше будет.

К этой сцене обмана мы можем отнести один лишь отрывок, да и то в переделке Акция. По-видимому, неузнанный Одиссей рассказывал своему хозяину и про «суд о доспехах» Ахилла, решенный в пользу Одиссея и против Аянта; тут возмущенный Филоктет воскликнул:

          О Гефест!

Для труса, видно, создала оружье

Несокрушимое твоя рука!

Сама же сцена почти наверное кончалась новой хорической песнью – вторым стасимом.

За ним следовало третье действие. Заполнено оно было, по-видимому, приступом болезни Филоктета. Терзаемый болью герой призывал смерть:

О смерть благая, не презри меня!

Ты – врач единый зол неисцелимых:

Лишь мертвому неведома болезнь.

За нею он обращался к Одиссею, к хору:

О, молю вас, с вершины отвесной скалы

Меня бросьте в пучину безжалостных волн!

Я истерзан недугом, спирает мне дух

     Огневица бушующей язвы.

Он проклинал виновника всех бедствий, троянского прелюбодея:

Парис-изменник! Каб себе тогда

Ты изменил – я не был бы несчастен!

Под конец припадок проходит, Филоктет успокаивается, – вероятно, засыпает…

Повесив лук на ветвь сосны зеленой.

Это и есть решающий момент действия: беспомощный Филоктет под сосной, волшебный лук на сосне, а рядом следящий за всем Одиссей.

А впрочем, приятно убедиться, что сцена Эсхила недалеко от пещеры Филоктета предполагала и сосну. Мы сочли возможным воспользоваться ею и для сцены его преемника – Софокла. Но это мимоходом.

Сон Филоктета сопровождался опять хорической песнью – третьим стасимом; за ним должно было последовать пробуждение героя. Лук в руках Одиссея, притворство кончилось. Эсхил допускал такие крутые переходы, без психологической постепенности; так у него и Клитемнестра после долгого притворства, утолив, наконец, свою месть, выходит к хору с откровенными до резкости словами: «Я не постыжусь сказать противоположное тем многим раньше мною сказанным, хорошо рассчитанным речам» («Агамемнон»). Полагаю, что с такими словами и ныне Одиссей встретил проснувшегося Филоктета. Да, все было расчетом, притворством, ложью: Агамемнон жив, войско цело, Одиссей же не только невредим, он здесь, перед тобой. Твой лук в его руках. Теперь для тебя спасение одно: добровольно последовать за ним под Трою, где тебя ждет великая слава.

Понятно, что Филоктет не уступил без сопротивления. Первым его ответом должен был быть взрыв отчаяния, беспомощное обращение к далекой родине:

Сперхей родной! Привольные луга!

Затем упорный отказ. Пойти под Трою? Нет! Стократ лучше жить в ледяной пустыне севера:

Под осью неба, под семью звездами,

Откуда свист пронзительный Борея

Морозным снегом засыпает нас.

Под Трою? Зачем? Чтобы сражаться с троянами?

Сердцем ласковы трояне, но суров ахейцев дух.

Правда, лук во власти Одиссея… Жалкая угроза!

Ведь перьями, не медною броней,

Мое покрыто тело: что ж ты луком

Ему грозишь?

Все же под конец он сдается. Спор мы можем себе представить по примеру спора между Афиной и Евменидами в конце «Орестеи»: сначала возмущение оскорбленного, проклятия, затем, под влиянием разумной и ласковой речи, постепенное смягчение, наконец, отказ от гнева и полный мир. Ведь там, под Троей, его ждет и исцеление, и бранные подвиги, и, в завершение всего, возвращение на родину. Понятно, что он в конце концов уступил. Лемносцы по его просьбе оказывают ему последнюю услугу: относят его на своих руках (на эту сцену намекает в отрицательной форме Софокл). К ним обращается герой или Одиссей:

Легче выступайте, легче; не тревожьте раны вновь.

«Гордость и простота» – таковы, по отзыву Диона, отличительные признаки трагедии Эсхила, в отличие от «тонкости и политичности» Еврипида. А все-таки позволительно поставить вопрос: что сделал