Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

От Кондорсе позитивизм берет идею прогресса, а от Местра представление о Средних веках как социальном организме. Перенося эти идеи на всю историю человечества, Конт приходит к выводу, что последнее представляет собой живой и постоянно развивающийся организм – le Grande Être. Эту идею высоко ценил Владимир Соловьев, видевший в ней выражение человеческой стороны Богочеловечества[1097]. Особенность Конта как мыслителя, по мнению Соловьева, заключалась в том, что «отрицательное отношение к христианству соединяется у Конта с отрицательным же отношением к революции»[1098].

Это характерно для раннего домарксова социализма вообще. Однако, проникая на русскую почву, антиреволюционные идеи раннего социализма поменяли знак с минуса на плюс и практически выбросили из позитивизма все его позитивное начало. Таким образом, отрицание негативизма во французской общественной мысли, перенесенное на русскую почву, парадоксальным образом превратилось в нигилизм, то есть именно в то, против чего оно было первоначально направлено. В этом смысле прав Философов, утверждавший несовместимость нигилизма и социализма, но прав и Франк, вскрывший их тождество на русской почве.

Разумеется, идеи Местра воспринимались русскими социалистами не непосредственно (как, например, они воспринимались русским обществом в начале XIX века), а в том общем котле социалистической философии, в котором они варились вместе с просветительскими идеями. Говорить о прямом влиянии Местра на отдельных представителей русского марксизма или народничества не представляется возможным. Именно поэтому, когда Струве и Франк разложили русский социализм на составляющие его элементы и на свет вышло имя Местра, его появление в этом контексте было осмыслено как некий парадокс и стало актуальным для понимания некоторых сторон русской революции. Местр и здесь выступил пророком. Но сам характер этого пророчества оба мыслителя интерпретируют по-разному, в зависимости от собственных представлений о русской революции. В своих статьях Франк цитирует Местра: «Всякий народ имеет то правительство, которое он заслуживает»[1099].

Эти слова взяты из петербургского письма Местра кавалеру де Росси от 15 (27) августа 1811 года (XII, 59). Струве приводит другую цитату из того же письма:

Если бы явился какой-нибудь университетский Пугачев, чтобы стать главой некоей партии, если бы народ на этот раз пришел в движение и начал вместо азиатских походов революцию на европейский лад, я не нашел бы, как передать вам то, что внушает страх.

Красота, ужасная красота!

И я предчувствую, как кровавой пеной сплошь покроется Нева![1100]

Разные цитаты из Местра вскрывают разное отношение Струве и Франка к русской революции и большевизму. Главное отличие русской революции от Французской Струве видел в том, что во Франции революция стала попыткой практического осуществления идей французской литературы:

Во Франции литература XVIII века создала дух, который безраздельно господствовал и не имел себе соперников. Рядом с ним не было никакого духовного течения, которое тогда же выдвинуло бы крупные умы и создало бы великие произведения. «L’esprit classique» в его редакции XVIII в. вдохновил революцию и воплотился в ней. Только потом пришли Жозеф де Мэстр и Огюст Конт, между которыми стоит Сен-Симон.

В России же литература, в лице ее наиболее значительных авторов, скорее была направлена против революции:

Совсем другое дело в России. В ее духовной жизни тот дух, который вдохновил революцию и воплотился в ней, не был отнюдь ни оригинальной, ни единственной, ни самой могущественной духовной силой. Если еще и можно с натяжками виндицировать революцию Льву Толстому, хотя его антиполитический и в то же самое время религиозный дух этому решительно противится, то в отношении других, и притом идейно самых крупных, величин русской духовной культуры – Пушкина, Гоголя, славянофилов, Достоевского, Леонтьева, Влад. Соловьева, Розанова – такая операция явно несостоятельна. Дух русской культуры, как он выразился в творчестве этих людей и в нем восходит к литературно не оформленному духовному творчеству более ранних эпох, выражавшемуся главным образом в церковно-религиозной жизни, не есть дух русской революции[1101].

Русская революция стала результатом механического переноса на русскую почву западных идей, причем всех без разбора, как революционных, так и антиреволюционных, а следовательно, она не отражает дух русского народа и может быть остановлена встречной силой. С этим были связаны надежды Струве на Белое движение и стремление продолжать борьбу в эмиграции.

Франк, исходя из логики, что каждый народ заслуживает то правительство, которое он имеет, признает историческую обусловленность русской революции и большевизма: это крайнее проявление русского нигилизма, выросшего на почве национального бескультурья. Поэтому никакая внешняя сила не может победить большевизм. Избавиться от него можно только в результате систематической культурной работы. Постепенно цивилизуясь, русский народ естественным образом избавится от большевистского режима.

Итак, Местр воспринимается и Франком, и Струве в нескольких ипостасях. Оба они, безусловно, считают его выдающимся мыслителем XIX века. Франк признавал за Местром «гениальную религиозно осмысленную интуицию»[1102]. Струве называл его «одним из самых замечательных мыслителей XIX в.»[1103]. Но вместе с тем для них Местр – один из прямых предшественников социализма и позитивизма. Он реакционер и консерватор, глядящий назад, но, парадоксальным образом, предсказывающий будущее. Он оказался востребованным для понимания характера и причин русской революции. Иными словами, как индивидуальный мыслитель, чьи идеи сознательно применяются для уяснения отдельных вопросов политики и социологии, Местр сохранял свою актуальность. Однако, бессознательно перенесенный на русскую почву русскими нигилистами, Местр интерпретируется как устаревший философ, чье влияние сковывает мысль и тормозит в России развитие культуры.

Глава двенадцатая

Жозеф де Местр и масонство в восприятии Н. А. Бердяева

Проблема восприятия Н. А. Бердяевым философского наследия Жозефа де Местра чаще всего связывается с отношением русского философа к большевистской революции. Еще Г. П. Федотов отмечал, что «Бердяев усвоил идею Де-Местра, что революции – суд Божий над народами»[1104].

Сам Бердяев в письме к А. В. Тырковой-Вильямс от 2 ноября 1922 года писал:

Моя точка зрения очень близка точке зрения великого мыслителя теократической и «реакционной» школы во Франции – Жозефа де Местра. Ж. де Местр раскрывал «сатанинскую» природу революций и высказал о безбожной природе всех революций самые глубокие мысли, которые когда-либо были высказаны[1105].

Наиболее полно свое восприятие русской революции через призму идей Местра, сформулированных им в «Рассуждениях о Франции», Бердяев изложил в своей книге «Философия неравенства» (1918). Современная исследовательница М. В. Пантина в статье, специально посвященной интересующей нас проблеме, к сожалению, ограничилась только этой работой Бердяева, выявив несколько лежащих на поверхности параллелей[1106].

Между тем отношение Бердяева к Местру не сводится лишь к проблеме революционного насилия. Имя французского мыслителя встречается на страницах сочинений Бердяева практически на всем протяжении его творческого пути – от ранней работы о А. С. Хомякове (1912) до позднего труда «Истина и откровение. Пролегомены к критике