Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

мыслителей, мечтающих о духовном возрождении России, сторонниками масонства и большевизма – в глазах правых эмигрантов. Так, черносотенный публицист В. Ф. Иванов, фактически ставивший знак равенства между русской интеллигенцией и масонством, писал о Бердяеве как о злобном и пылающем ненавистью к царскому самодержавию апологете масонства, объединившемся с С. Н. Булгаковым и С. Л. Франком в ненависти «к выдающемуся иерарху св. православной церкви, поборнику православия и твердому стоятелю за исконные русские идеалы Блаженнейшему Митрополиту Антонию»[1130].

Итак, для Антония и его сторонников принадлежность к русскому масонству почти автоматически предполагала ответственность за революцию и союз с большевиками; с другой стороны, отказ от борьбы с большевизмом и призывы к национально-религиозному возрождению всей России влекли за собой обвинения в масонстве. Поэтому фигура Местра – человека, чье имя было неразрывно связано с идеями европейской контрреволюции конца XVIII – начала XIX века, и в то же время видного масона – являлась несомненным козырем в борьбе с Антонием и его окружением. Собственно говоря, это обстоятельство и побудило Бердяева написать рецензию на книги, которые, хотя и стали новым словом в изучении Местра, тем не менее к 1926 году уже не являлись книжными новинками.

Для Бердяева, к тому времени уже четыре года жившего в эмиграции, важен был не только русский контекст. Русские эмигранты во Франции впитывали в себя настроения и идеи Третьей республики, в которой шла острая борьба по политическим и религиозным вопросам. Суть этой борьбы Бердяев видел в «реакции против романтизма и против XIX века вообще»[1131]. Под романтизмом в данном случае понималось не направление в искусстве, а мировоззрение, в центре которого находилась человеческая личность с ее «лица необщим выраженьем» (Баратынский) и оборванными коммуникативными связями. В этом смысле сам Бердяев мыслил себя романтиком, когда писал: «Моя философия всегда была философией конфликта. И я всегда был персоналистом»[1132].

При этом европейская критика романтизма в представлении Бердяева велась с более архаических позиций:

Классицизм, объективизм, вражда к эмоциональной жизни, организованность и порядок, подчинение человека авторитарным началам вдохновляло intellectuels Западной Европы <…> Реакция против романтизма особенно обнаружилась во Франции, и она началась уже довольно давно[1133].

Имеется в виду возникшее в 1899 году широкое общественное движение националистического толка «Французское действие» (Action française), ставившее своей задачей восстановление монархии во Франции. Среди своих идейных предшественников представители этого движения называли Местра. Один из них, Жан Ривен, основал молодежный кружок под названием «Жозеф де Местр»[1134], а в 1907 году в «Новом книжном издательстве», принадлежавшем «Французскому действию», в серии «Наши учителя» была переиздана книга Местра «Рассуждения о Франции» с предисловием Бернара де Визена, в котором тот проводил параллели между современной ему эпохой и эпохой Местра:

Франция, уставшая от этих первых опытов республики, истекавшая кровью, которая была ценой террора, стремившаяся к восстановлению порядка, но потерявшая вкус ко всему, что его составляет, нуждалась в осознании причин своих бедствий, чтобы принять меры, соответствующие ее положению. Факты доказали, что наша бедная Франция еще не излечилась от своих заблуждений и от безумия своих политических экспериментов. После империи, навязанной силой и свергнутой кровью, она отбросила спасительный принцип Реставрации, чтобы постепенно погрузиться в анархию и дойти до той точки падения, которая возвращает нас к тем же тревогам и тем же робким попыткам восстановления порядка, которые волновали страну под конец Конвента. Сегодня страницы Жозефа де Местра с их мощным анализом подобны спасительному наставлению. Сегодня, когда французы, как и тогда, обязаны думать о спасении отечества, они остаются остро актуальными[1135].

Бердяев поражался, что «новые течения, противополагающие себя XIX веку <…> живут мыслью ненавистного XIX века и не порождают никакой своей оригинальной мысли»[1136].

Среди мыслителей, подпитывающих новые идеи, Бердяев называл и Местра. При этом сам Местр воспринимался идеологами «Французского действия» не как глубокий и оригинальный ум, а как символ реакции, выражающий идеи новой реставрации. Важно подчеркнуть, что учение Местра о провиденциальном характере истории воспринималось идеологами «Французского действия» как научное обоснование неизбежности восстановления монархии, подобно тому как марксизм считался научным обоснованием коммунизма. Луи Димье, один из активистов «Французского действия», католик и монархист, писал:

Обычно полагают и говорят, что эта вера антинаучна. Нет ничего менее истинного. Понятая так, как ее понимал Местр, она, напротив, весьма соответствует науке. Эта вера в определенную направленность событий и уверенность в том, что эта направленность добра, она исключает две противоположные теории: теорию случайности и теорию фатальности, теорию, которая предоставляет ход вещей хаосу, и теорию, которая подчиняет их закону жесткой необходимости, противоречащей всему опыту человеческой свободы[1137].

Политология Местра, считавшего историю экспериментальной политикой (I, 226), предстает как научная дисциплина. Самым поразительным в идеях Местра Димье считает соответствие, которое тот устанавливает между точкой зрения веры и точкой зрения разума: «Вера в Провидение является гарантией практической мудрости, без которой не может обойтись политика»[1138].

В этом автор видит основание нового учения, соединяющего в себе католицизм и рационализм и опровергающего революцию с позиции интеллекта, разума и науки[1139].

Отрицательное отношение «Французского действия» к масонству и мистике способствовало тому, что Местр в их построениях представал как религиозный и рациональный мыслитель, соединяющий в себе католицизм и позитивизм. Такой подход исключал вполне очевидные, хотя до конца еще не проясненные увлечения Местра мистикой и его связь с масонством. Своего рода реакцией на такое рационально-католическое прочтение Местра стали работы французских историков Жоржа Гойо и Эмиля Дерменгема, основанные на архивных документах.

Книга Ж. Гойо «Религиозная мысль Жозефа де Местра» вышла в 1921 году. Основная ее идея заключается в том, что Местру на протяжении всего его творчества, начиная с «Рассуждений о Франции» и даже раньше, с 1794 года, и заканчивая его последним произведением «Санкт-Петербургские вечера», был свойственен мистический взгляд на историю как на реализацию божественного плана, тайны которого он стремился исследовать. В этом отношении его позиция совпадает с позицией Л. К. де Сен-Мартена, но именно совпадает, а не является заимствованием:

Католический мыслитель и философ-иллюминат вовсе не заимствовали друг у друга, они оставались пропитанными общей атмосферой, сквозь которую они наблюдали небо и землю, и общность призмы приводила к аналогичным заключениям[1140].

Таким образом, Гойо пересматривает устоявшийся и изложенный в книге Дешана взгляд на Местра как ученика Сен-Мартена, в дальнейшем отказавшегося от своих масонских увлечений молодости и осудившего мистические учения. Его «Рассуждения о Франции» – это не просто книга о революции и уж тем более не контрреволюционный манифест. Это религиозный взгляд на Францию в целом, оценка ее прошлого и настоящего и вместе с тем прогноз ее будущего. По мнению Ж. Гойо, Местр «постиг выдающееся христианское достоинство французской нации», и столь