Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Откровения» (1947). В книге «Алексей Степанович Хомяков» Местр и Бональд представлены как традиционалисты и противопоставлены славянофилам: «У славянофилов была гениальность свободы <…> у традиционалистов, – гениальность авторитета».

Революция 1917 года заставила Бердяева смотреть на Местра как на пророка, предсказавшего в свое время «Пугачева с университетским дипломом». И одновременно стала актуальной проблема выхода из революции. Видеть в Местре идеолога европейской контрреволюции если и можно, то с большими оговорками. Восстановление на французском престоле Бурбонов казалось ему необходимым и неизбежным, но недостаточным, возвращение же к дореволюционному режиму – немыслимым. Надежды Местра были связаны с глобальным религиозным обновлением мира. Религиозная революция, которой должна завершиться Французская революция, мыслилась им не как противоположная революция, а как противоположность революции. В этом смысле традиционалист превращался в новатора. Глубокое понимание религиозной природы революции и выхода из нее через духовное возрождение, которое проповедовал Местр, было очень близко ожиданиям Бердяева в послереволюционный период. Именно в это время начинается переосмысление наследия Местра во Франции. В начале 1920-х годов в Париже вышло несколько книг о Местре, среди которых были монографии Жоржа Гойо «Религиозная жизнь Жозефа де Местра. По неизданным документам» (1921)[1107], Эмиля Дерменгема «Жозеф де Местр мистик» (1923)[1108] и публикация последним записки Местра о масонстве, составленной им для герцога Брауншвейгского по случаю масонского съезда в Вильгельмсбаде в 1782 году[1109].

На эти работы Бердяев откликнулся рецензией, в которой фиксировал поворот в изучении Местра, начавшийся спустя сто лет после его смерти[1110]. Если в XIX веке Местр воспринимался как олицетворение правоверного католика, великолепный писатель и парадоксальный мыслитель, хотя в целом прямолинейный реакционер, то работы, вызвавшие интерес Бердяева, кардинальным образом меняли подобную картину.

Разговор о новых книгах Бердяев начинает со старой книги, выдержавшей множество изданий начиная с 1874 года. Это книга иезуита Николя Дешана, ставшая своего рода «руководством» по разоблачению «жидомасонских заговоров». Бердяев с основанием усмотрел в ней истоки черносотенной идеологии. Дешан строит свою концепцию на сознательном смешении понятий и идей. Он не только не видит в масонстве сложное и неоднородное явление, объединяющее в себе подчас глубоко различные идеи, например А. Вейсгаупта и Л. К. де Сен-Мартена, но приписывает масонству взгляды просветителей и социалистов. Так, например, утверждая, что «из всех христианских догм ни одна не подвергается более радикальным нападкам со стороны масонства, чем догма о первородном грехе, несмотря на мучительные свидетельства совести и всеобщую веру человечества»[1111], Дешан подтверждает свой тезис цитатами из Руссо о природной доброте человека, взятыми из либерально-социалистической газеты Globe.

Одним из главных героев книги является Местр, чья враждебность к революции автоматически переносится на его отношение к масонству, в результате на страницах книги он оказывается в одном ряду с Джоном Робисоном, автором книги «Доказательства заговора против всех религий и правительств Европы» (1797), и Огюстеном Баррюэлем с его знаменитыми «Записками по истории якобинства» (1796–1797). По мнению Дешана,

Местр, который предвидел некоторые счастливые последствия потрясения, вызванного этими доктринами в протестантских странах, в глубине души соглашался с Баррюэлем и Робисоном, когда писал в 1810 году в своих мемуарах об иллюминизме[1112].

Дешан признает, что Местр был масоном, и даже пытается оправдать его тем, что он вступил в масонство, когда «столько порядочных людей состояли в ложах»[1113]. Но увлечение Местра масонством не было ни глубоким, ни продолжительным – зато в дальнейшем это помогло ему разоблачать масонские заговоры в качестве «хорошо информированного наблюдателя». Приписываемое Местру враждебное отношение к масонским ложам строится на очень узкой доказательной базе. Главным образом это уже упомянутые «Четыре главы о России», а также отдельные цитаты из дипломатической переписки.

В книге Дешана много говорится о России, и Местр здесь предстает как борец против масонства при дворе Александра I. Именно он разоблачает масонский заговор Сперанского и предсказывает России дальнейшие беды, если она не станет католической страной. Фактически всю русскую историю XIX века Дешан объясняет происками масонов: они убили Павла I, они виновны в разгроме под Аустерлицем, они организовали восстание декабристов, они мешали Николаю I последовательно проводить контрреволюционную политику, они развязали Крымскую войну, им обязан русский нигилизм своим происхождением. Герцен, Чернышевский, Бакунин – лидеры русского масонства и т. д.

Нетрудно заметить, что и дальнейшая русская история, если бы не смерть автора, подавалась бы в этом ключе. Но здесь эстафету приняли черносотенцы и их последователи среди русской эмиграции. Протоиерей Тимофей Буткевич в своих «Письмах о Французской революции» (1907), говоря о ее причинах, объединил фактически несовместимые идейные, религиозные и национальные явления. Начав с традиционного философского деизма эпохи Просвещения (Вольтера и Руссо), Буткевич главную вину возложил на католическую церковь:

Без ее помощи ни Вольтер, ни Руссо ничего не могли бы поделать для разрушения во Франции монархии и возбуждения самого разрушительного революционного движения…[1114]

Особенно, по Буткевичу, виноваты иезуиты, которые «более двухсот лет самым энергическим образом работали во Франции над тем, чтобы восстановлять королей против народа, а народ против королей».

При этом, справедливости ради, автор отмечает, «что не одни иезуиты, а и другие католические авторитетные писатели в своих сочинениях проводили социально-демократические и даже прямо революционные воззрения»[1115].

Так, в виновники революции попал Фома Аквинат; стоит отметить, что если бы автор захотел, то с такой же легкостью мог выдвинуть аналогичное обвинение и в адрес Местра. Продолжая поиски виновных, Буткевич переходит к масонам, передавшим революции свой лозунг «свобода, равенство, братство», а от масонов уже к евреям:

Эти пронырливые и эгоистические космополиты не жалели ни своих громадных капиталов, ни своих сил и энергии, ни даже жизни своей для того, чтобы вызвать и усилить до крайних пределов кровавую революцию во Франции, которую они во что бы то ни стало решились захватить в свои железные когти. В масонах они усмотрели для себя самых надежных союзников и помощников[1116].

При этом Буткевича не смущает то, что вся логическая и содержательная часть его обвинения масонов и евреев в подготовке революции полностью заимствована им из католической литературы – и в первую очередь у авторов-иезуитов. Он не только не скрывает, но, наоборот, подчеркивает, что, говоря о причинах Французской революции, он «все время думал о своей России»:

Ничего нет нового под солнцем! И колесо истории вращается слишком однообразно. Припомнил я 60-е и 70-е годы прошлого столетия, когда в нашу злосчастную Россию вторглись, как бурная стихия, разрушительные идеи западноевропейской философии – рационализма, материализма, социализма, коммунизма и нигилизма, подрывая наши народные верования и здравое христианское мировоззрение! Затем я вспомнил, как в конце прошлого века умами нашей тогда еще кое-как учившейся молодежи овладели западноевропейские эксцентричные мыслители – Ницше и Маркс…