Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

один государь не желает зла, и, если он его предписывает, он заблуждается»[1148], и задача масонов – избавить его от этого заблуждения. Стыдом Европы и человеческого разума для Местра является разделение христианства на множество сект:

Какая нам польза от божественной религии, если мы разорвали бесшовное платье и если поклоняющиеся Христу, разделенные толкованием его учения, дошли до бесчинств, которые заставили бы покраснеть Азию? Магометанство знает только две секты, христианство знает их тридцать – будто нам было предназначено позорить себя, бросаясь поочередно то в одну, то в другую крайность, и после взаимной резни из-за наших догм мы впали во всем, что касается религии, в идиотское безразличие, которое мы называем толерантностью[1149].

Этот пункт особо важен потому, что адресат записки, герцог Фердинанд, был протестантом, и в связи с этим текст Местра преследовал агитационные цели.

Просветительское осуждение фанатизма, по мнению Местра, привело к фанатизму «в тысячу раз более заслуживающему осуждения». Философы утверждают, что «избавили нас от предрассудков. Да, – соглашается Местр, – точно так же гангрена избавляет от боли». При таком порядке вещей Местр предлагает сделать «продвижение Христианства главной целью ордена»[1150]. В этом смысле он видит определенную пользу в философском скептицизме, который, ослабляя веру в людях, одновременно избавляет их от религиозных противоречий и негативным образом способствует возрождению религиозного единства.

Само объединение церквей предполагает расширение религиозных знаний. И здесь совершается переход на третью стадию – откровение откровения или достижение высшего знания. Речь идет о мистическом знании, позволяющем проникнуть в «тайну двух Заветов». Истоки этого знания Местр предлагает искать в глубокой древности, хранящей в себе аллегорический смысл библейских сюжетов:

Кто может сомневаться в том, что такого рода знания доставят нам победоносное оружие против современных писателей, упорствующих в своем желании видеть в Писании только буквальный смысл[1151].

Привычное выражение Тайна религии (Mystère de la Religion), как считает Местр, опровергает сторонников религиозного буквализма. Но само слово mystère, скомпрометированное языческим словоупотреблением, – например, в высказывании Марка Аврелия: «Смерть, как и рождение, есть тайна (mystère) природы», – латинская церковь заменила его словом Sacrement (таинство). Местр считает, что понимание католическими и протестантскими теологами синонимичности слов Тайна (Mystère), Таинство (Sacrement), Знак (Signe), Символ (Figure) «быстро бы привело нас к согласию в одном из пунктов, разделяющих наши конфессии». Имеется в виду мистический характер христианства, который был свойственен первым христианам, «во всем придерживавшимся аллегорического смысла»[1152]. С этой точки зрения масонская мистика, перенесенная масонами-протестантами в сферу религии, могла бы способствовать объединению церквей.

Через два года после публикации «масонских» текстов Местра Дерменгем опубликовал новое исследование «Жозеф де Местр, мистик». Книга Дерменгема – прекрасно написанное произведение, сочетающее в себе академический подход и публицистическую злободневность. В ней дается концепция идейной эволюции Местра на протяжении всей его интеллектуальной жизни. Автор пересмотрел взгляд на Местра как на мрачного реакционера, апологета инквизиции и «друга палача» (Стендаль) и представил его как мистика и идеалиста, пацифиста и либерального консерватора, автора оригинальной историософской концепции, чьи идеи оказались весьма актуальны для Европы XX века, пережившей мировую войну и революции. Дерменгем показал, что два больших периода в становлении Местра как мыслителя – ранний «масонско-мистический» и поздний «католический» – тесно связаны между собой. В «масонский» период Местр уже был апологетом католической церкви, а в «католический» он оставался мистиком. Радикально изменившееся идеологическое окружение Местра на рубеже XVIII–XIX веков повлияло лишь на расстановку акцентов. В последние десятилетия XVIII века Местра окружали масоны, он был учеником Сен-Мартена, в XIX веке наиболее близкими в идейном отношении для него становятся иезуиты. Но речь не о том, что Местр сменил одно влияние на другое (ложное на истинное, как считал Дешан), а о том, что и в масонстве, и в католицизме он искал пути объединения церквей – дело, которому посвятил всю свою жизнь.

По мнению Дерменгема,

Местр в России не противоречит Местру в Шамбери. Местр 1810 не отрицает, а разъясняет и продолжает Местра 1780. В первом уже в зародыше содержится второй, и одни и те же мнения для каждого являются своими. Но первый более смел, более азартен; второй, уже утративший некоторые надежды, более осторожен, больше думает о правах законной власти, гарантирующей незыблемый идеал универсализма и единства[1153].

В итоге Местр, как считает Дерменгем, оказывается единственным мыслителем, сумевшим синтезировать масонскую мистику с «римским элементом»[1154] (папством). В 1816 году Местр писал:

Я остался в римско-католической церкви, однако не без того, что в результате близкого общения с иллюминатами, мартинистами и изучения их доктрин я приобрел массу идей, которые использовал по-своему[1155].

Религиозному синтезу масонства и католицизма на эпистемологическом уровне у Местра соответствовал синтез интуиции и разума. Гносеология Местра строилась на словах апостола Павла: «Из невидимого произошло видимое» (Евр. 11: 3)[1156], ставших лейтмотивом книги «Санкт-Петербургские вечера», а его политическая теология – на словах Христа, обращенных к апостолу Петру: «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф 16: 18), ставших лейтмотивом книги «О папе».

Философия Местра и в гносеологическом, и в политологическом смысле противопоставляется Дерменгемом трем наиболее одиозным проявлениям европейской жизни конца XIX – начала XX века: национализму, империализму и милитаризму. Сознательно модернизируя язык Местра, Дерменгем пишет:

Слово империализм еще не существовало, когда посланник смехотворного короля Сардинии находился в Петербурге при трагическом столкновении трех империй. Тем не менее он четко сформулировал свое несогласие с коллективной апологией «воли к власти». Он утверждает, что «ни одна нация не желает подчиняться другой», по той причине, что ни одна нация не может командовать другой[1157].

Этот великий принцип – «Никакая нация не предназначена быть подданной другой нации» (XII, 411), – который Местр неоднократно повторяет в сочинениях и в частной переписке, находится в разительном противоречии с постоянно действующим в истории «тайным и ужасным законом, требующим человеческой крови»[1158]. Почему, спрашивает Местр,

нации всегда находятся в естественном, так сказать, состоянии, не имея другого средства, кроме войны, чтобы решать свои споры, в то время как частные лица имеют над собой социальный порядок с его правосудием и законами. Почему человек – совершенное в высшей степени создание – так и не смел возвыситься до Лиги Наций (Société des Nations) (V, 13)[1159]?

Ответ на этот вопрос составляет суть историософии Местра. Любое общество, с его точки зрения, религиозно, так как оно создается не людьми, а Богом. Религии могут быть ложными, но нет и