Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

Когда дверь распахнулась, она обернулась.

— Мейв, — выдохнула она, и голос дрогнул, сломался на моём имени.

Чашка выпала из рук — словно пальцы разжались сами, не в силах больше держать что-то такое незначительное. Керамика разбилась о каменный пол с громким звоном.

— Дитя моё. Наконец. Ты здесь.

Я сорвалась с места — через комнату, и рухнула в её объятия так сильно, что мы обе пошатнулись, едва удержали равновесие.

Руки обхватили меня — крепко, отчаянно, словно она боялась, что я исчезну, растворюсь в воздухе, если отпустит, — и я уткнулась лицом в её плечо, вдыхая запах, который был домом, безопасностью, всем, что я знала и любила: лаванда, смешанная с чем-то древесным, с дымом от очага, с травами, которые она всегда носила в кармане платья.

Рыдания вырвались — такие сильные, такие отчаянные, накопленные за дни страха, неизвестности, отчаяния, что тело тряслось, не в силах больше удерживать внутри всё то, что я запирала, пряталась от самой себя.

— Я думала... думала, ты мертва, — выдавила я сквозь всхлипы, и слова тонули в ткани её платья, влажной теперь от моих слёз. — Думала, они убили тебя, тот зверь, та кровь, и я опоздала, не успела найти, не смогла помочь...

— Тсс, тсс, — шептала Дейрдре, и голос был таким мягким, таким знакомым, что новая волна слёз накатила, захлестнула с головой. — Всё хорошо, малышка. Я здесь. Жива. Невредима. И ты здесь. Теперь всё будет хорошо. Обещаю тебе.

Она качала меня — медленно, из стороны в сторону, как качают ребёнка, проснувшегося от кошмара, — и рука гладила мои короткие волосы, распутывала шёлковые пряди.

Я прижималась к ней, не в силах отпустить, и сердце билось так отчаянно, так быстро, что казалось, сейчас выпрыгнет, разорвёт грудь изнутри.

Позади раздались тяжёлые, осторожные шаги, словно шаги хищника, вторгающегося на чужую территорию. Вошёл Рован и остановился где-то позади, но не подошёл ближе, давая нам пространство, момент, принадлежавший только нам.

Но я чувствовала его присутствие — как жар от огня, горящего за спиной, согревающего, но не обжигающего. Чувствовала его настороженность через метку, пульсирующую между нами золотой нитью, передающую эмоции, которые он не озвучивал: недоверие, подозрение, страх за меня.

И что-то ещё — облегчение, может быть, что Дейрдре жива, что хоть одна угроза оказалась ложной.

— Ты пришла сюда добровольно? — спросил он наконец, и голос был жёстким, не терпящим лжи. — Никто не заставлял? Никакие чары, никакие угрозы?

Дейрдре подняла голову, встречая его взгляд, и я, всё ещё прижатая к её плечу, почувствовала, как её тело напряглось на мгновение, а потом расслабилось — полностью, словно она сбросила груз, который несла слишком долго.

— Добровольно, — ответила она, и в голосе была та спокойная уверенность, которую я слышала у неё редко. — Рианна моя сестра, сын Осеннего Двора. Моя кровь. У нас долгая история — были разногласия, обиды, годы, когда мы не говорили, избегали, боялись друг друга.

Она сделала паузу, и что-то грустное промелькнуло в голубых глазах.

— Но она не враг. Не тот, кого нужно бояться. Не больше.

Рован не ответил, только смотрел — долго, изучающе, ища ложь, принуждение, магию, которая могла стоять за этими словами.

Но Дейрдре встретила его взгляд открыто, без страха, без того напряжения, которое я видела в ней всегда, когда речь заходила о Подгорье, о фейри, о магии темнее, чем её целительские травы и простые заклинания.

Наконец он кивнул — коротко, неохотно, но принимая её слова.

Дейрдре мягко отстранила меня, держа за плечи, и посмотрела в лицо — на мои заплаканные глаза, на мокрые щёки, на губы, дрожащие от сдерживаемых всхлипов.

— Нам нужно поговорить, — сказала она тихо. — О многом. О том, кто ты. Откуда пришла. Почему я сделала то, что сделала.

Голос дрогнул на последних словах.

— И почему, может быть, не стоило.

Она вытерла слезу с моей щеки большим пальцем — жест такой нежный, такой знакомый, что новая волна эмоций нахлынула, но я сдержалась, заставила себя дышать ровно.

— Но сначала садись. Отдохни. Выглядишь так, будто не спала неделю.

Она не ошибалась.

Я чувствовала усталость в каждой кости, в каждой мышце — тяжёлую, всепроникающую, словно кто-то наполнил мои конечности свинцом.

Опустилась в кресло у камина, и мягкая подушка под спиной была благословением после дней сна на холодной земле, на жёстких камнях.

Дейрдре принесла ещё одну чашку — дымящуюся, пахнущую мёдом и чем-то травяным, успокаивающим, — и я взяла её, согревая ладони о тёплую керамику.

Сделала глоток. Сладкое, с лёгкой горчинкой, согревающее изнутри, растекающееся по груди тёплой волной, размягчающее узлы напряжения.

Рован остался стоять у двери — спиной к стене, откуда видел всю комнату, все окна, все входы, — и не прикасался ни к еде, ни к питью, которые Дейрдре предложила ему.

Умно.

Если это ловушка, если в еде что-то есть — он останется трезвым, сможет вытащить нас обоих.

Дейрдре села напротив меня, и руки легли на колени — открыто, спокойно.

— Рианна говорит правду, Мейв. Она твоя мать. Я украла тебя, когда тебе было пять лет. Забрала ночью, пока она спала, и сбежала в человеческий мир.

Она не отводила взгляда, не пыталась смягчить слова.

— Использовала магию, чтобы стереть твои воспоминания о первых годах. Создала легенду про автокатастрофу, про погибших родителей. Подделала документы. Солгала всем вокруг. И тебе.

Каждое слово падало, как удар хлыста, оставляя след.

— Зачем? — вырвалось хрипло, и кружка едва не выпала из дрожащих пальцев. — Если она моя мать, если ты её сестра, зачем красть меня? Зачем стирать память? Зачем лгать всю жизнь?

Дейрдре вздохнула — долго, устало, как вздыхают перед признанием, копившимся годами, — и пальцы сплелись на коленях так крепко, что костяшки побелели.

— Потому что не хотела, чтобы ты жила здесь, в этом кармане реальности, запертая между мирами, как птица в клетке, — начала она тихо, и каждое слово было взвешенным, продуманным. — Ты была такой любознательной, Мейв. Даже младенцем. Всё хотела трогать, изучать, тянулась к новому, к незнакомому. И я видела — этот мир был для тебя слишком мал.

Она посмотрела в окно, на поляну, на дома, на людей.

— Здесь безопасно. Здесь мирно. Но это ограниченность. Несколько десятков человек, одна поляна, один лес, одна жизнь. Ты бы задохнулась тут.