Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

не сорваться. — Все беды, которые крутятся вокруг Каина, почему-то всегда упираются в тебя. Из-за тебя Каина обвинили в убийстве собственного отца и объявили узурпатором. Из-за тебя он умер. Из-за тебя вернулся не тем, кем был. И теперь все, что творится в Веларроне, снова крутится вокруг тебя.

Я выслушиваю это молча, понимая, что Теоден прав. Мне нечем спорить, нечем защищаться и незачем оправдываться.

— Я знаю.

— Знаешь? И что мне делать с этим твоим знанием?

— Отвести меня к нему.

Он коротко усмехается без всякой радости, дернув уголком разбитой губы.

— Ты хоть понимаешь, как я тебя сейчас ненавижу?

— Да. Но если ты потеряешь время на ненависть, можешь потерять и его.

Теоден зажмуривается на миг, потом резко проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть с него усталость, злость и весь этот день разом. Впервые я вижу в нем не командира, а просто брата, который уже слишком устал бояться за одного и того же человека.

Потом он шумно выдыхает и, не глядя больше на меня, оборачивается к двери:

— Открой решетку.

Мужчина у входа звякает ключами, и тяжелая дверь со скрипом отъезжает в сторону. Я сразу делаю шаг к выходу. Двое стражников тут же встают по бокам, готовые схватить меня при первом резком движении. Мне плевать. Пусть держат, пусть хоть наручники наденут, если им так спокойнее. Главное, что меня ведут к Каину.

Я бросаю взгляд на Ривена, уже через плечо, и только потом выхожу в коридор. Стражники держатся так близко, что их плечи почти упираются в меня с обеих сторон. Теоден шагает впереди, не оборачиваясь, и только по его напряженной спине видно, как тяжело ему дается каждое решение этой ночи. Каменные переходы один за другим сменяются лестницами, потом более светлыми коридорами верхнего этажа. Навстречу нам попадаются слуги и стражники, и все сразу жмутся к стенам, увидев меня между конвоирами. Наконец Теоден останавливается у тяжелой двери. На миг замирает, собираясь с силами, потом резко толкает ее и входит первым.

Я шагаю следом и сразу понимаю, что это спальня.

Внутри полутемно и жарко натоплено. На столике у постели в беспорядке стоят склянки, чашки, миски с водой, лежат свернутые лоскуты ткани, какие-то травы и примочки. Воздух тяжелый, пропитанный кровью и лекарствами.

Каин лежит на постели поверх темного покрывала. Верхняя половина его тела обнажена и туго перебинтована. Белая ткань на груди уже пропиталась кровью, и это пятно сразу бьет мне в глаза. Он дышит неровно, с явным усилием, и даже отсюда видно, что его лихорадит. Каин жив, но выглядит так, будто смерть все еще стоит совсем рядом с его постелью.

Я сдерживаю первый порыв рвануться к нему, сразу понимая, что любое резкое движение только взбудоражит стражу и меня оттащат раньше, чем я успею подойти к постели. Поэтому иду медленно, ловя напряженные взгляды по бокам и стараясь не смотреть ни на кого, кроме Каина. Все, что мне нужно, это вдохнуть в него имфирион и направить в рану. Все просто. Но, опустив взгляд на свои руки, я сразу понимаю, что сама едва не замерзла. Пальцы бледные, на коже все еще лежит тонкий иней, и своего имфириона во мне сейчас слишком мало.

— Мне не хватит сил, нужен еще имфирион, — говорю я прямо, обращаясь к Теодену, и жду, что он сейчас вспыхнет раздражением, начнет спорить, терять время на недоверие и вопросы, но Теоден только коротко кивает.

— Тогда давай не будем тратить время. Бери и делай дело.

Он останавливается рядом с постелью, напряженный, уставший, с этой своей упрямой готовностью стоять до конца, даже если ему противно все, что происходит. Я тянусь к нему и касаюсь пальцами шеи. Имфирион в нем сразу чувствуется, но слабо. Не так, как у Каина. Не такой яркий, не такой густой. Вымотанный страхом, злостью и бессонной ночью.

Закрыв глаза, осторожно втягиваю столько, сколько могу взять без вреда. Под пальцами его пульс бьется быстро и глухо, и вместе с имфирионом в меня входит вся его злость, весь страх, который он держал в себе, пока стоял на помосте, пока слушал меня в темнице, пока шел сюда. Когда я одергиваю руку, то сразу поворачиваюсь к Каину, не давая себе лишней секунды на мысли, сажусь рядом с ним на постели и, придерживая ладонью его лицо, выдыхаю имфирион в приоткрытые губы. Только потом кладу руку ему на грудь, туда, где под бинтами кровит рана, и направляю поток прямо к ней. Сначала ничего не меняется, только его дыхание на миг сбивается, а потом под моей ладонью начинает медленно уходить жар. Я тяну дальше, отслеживая, как имфирион входит в разорванную плоть, стягивает края раны и холодной волной снимает боль. Каин тяжело выдыхает, веки у него чуть дрожат, а на бинтах, там, где под ними рана, проступает легкий иней. Он ложится тонкой серебристой коркой, и я понимаю, что поток дошел куда нужно.

— Он выживет? — спрашивает Теоден, когда я медленно отрываю руку от груди Каина.

— Я сделала все, что смогла. Но лучше повторить это через пару часов. Рана очень глубокая. Задето легкое и мышцы вокруг. Имфирион стянул края, снял часть боли и сбил жар, но этого мало.

Теоден коротко кивает.

— Я все еще тебя ненавижу, — говорит он глухо. — Ты отняла у меня брата, Селина. И иногда я правда жалею, что в то утро в лесу попал тебе в руку, а не в сердце.

Я молчу, опуская взгляд на свои пальцы, все еще дрожащие после потока имфириона. Только теперь, когда у меня бьется сердце, когда я сама узнала, что значит привязаться к кому-то, я понимаю, что чувствует Теоден. Я бы тоже злилась. Тоже бы ненавидела. Потому что, когда у тебя отнимают того, кого ты любишь, неважно, было ли это нарочно. Боль все равно остается болью.

— Я скучал по нему, — продолжает он. — Каин… он умер, но тело осталось прежним, Селина. Ты знаешь почему?

Я замираю на секунду. Ответ у меня есть. Вернее, догадка, слишком похожая на правду. Это сделала моя слеза, но я обещала Эларии, что мы никому не расскажем об этом. Это знание слишком опасно. Для всех нас.

— Нет, — отвечаю я. — Не знаю. Меня больше удивляет, как он вообще вернулся в мир живых.

— А он тебе разве не говорил?