Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

в качестве знака сокращения всех имеющихся знаний о предметах класса A.

Будучи меткой (или обобщением), атрибутивный знак (A) обозначал весь предмет (или, соответственно, весь класс предметов) со всем множеством его свойств (соответственно — их общих свойств), однако «со всем» — только потенциально, так как эти свойства не были выделены и отражены в мысли. Теперь, после того как были выделены и зафиксированы в знаках многие свойства этого предмета (соответственно, предметов), после того как они все вошли в связь со знаком (A), он становится для людей представителем и знаком сокращения всех этих свойств не только потенциально, но и реально, он как бы «впитывает» в себя все их значения.

Когда мы произносим, например, слово «империализм», то у каждого, имеющего понятие об империализме, возникает не только и не столько отнесение этого слова к каким-то объективным процессам и явлениям, но он, кроме того (и прежде всего), связывает это слово с известными пятью признаками и другими абстракциями, почерпнутыми из ленинской работы «Империализм, как высшая стадия капитализма» и из других книг. А это и значит, что он использует слово «империализм» не только в функции абстракции и метки, но и как знак сокращения разветвленной системы знания, фиксированной в целом ряде, множестве предложений.

Но чтобы быть знаком сокращения, это слово, очевидно, уже раньше должно было быть знаком группировки, тем знаком, к которому «привязывались» все остальные знаки. Иначе объяснить функционирование этого слова в качестве знака сокращения невозможно.

Нетрудно заметить, что в многознаковых формах вида X…(A) — (B)(C)(D)(E)… или

функции знака группировки и знака сокращения теснейшим образом сплетаются с функциями предмета-заместителя и метки. И это вполне естественно, так как где еще могут группироваться знаки свойств и признаков, как не вокруг знака предмета в целом? Но справедливо и обратное: то, что знаки предмета-заместителя и метки становятся одновременно знаками группировки и сокращения, усиливает и структурно закрепляет первые их функции, что, безусловно способствует в дальнейшем также и их морфологическому выделению (ср. § 29).

§ 31

С превращением знака предмета-заместителя общего формального знания одновременно в знак группировки и сокращения он, как правило, теряет свое собственное первоначальное значение абстракции. И это вполне понятно, так как теперь он «впитал» в себя многие абстрактные значения, стал знаком их всех. Другими словами, первоначальное абстрактное значение знака, ставшего предметом-заместителем, знаком группировки и знаком сокращения, теряется среди всех других его абстрактных значений.

Этот факт хорошо известен и уже зафиксирован в истории различных наук, в языкознании и логике. Особенно наглядно он прослеживается на примере этимологии различных слов. Так, в греческом языке знак μέταλλον возник для обозначения предметов, «добываемых в рудниках», и, следовательно, в то время выступал прежде всего в роли абстракции. Но затем, по мере увеличения числа предметов, добываемых в рудниках и с прогрессирующим их изучением, этот знак приобрел новые функции — знака группировки и знака сокращения — и потерял свое первоначальное значение. Уже во времена Аристотеля «металлами» называли некоторые предметы, которые не добывались в рудниках, и наоборот, многие из добываемых в рудниках предметов «металлами» не называли[196]. Точно так же первоначальным абстрактным значением, по которому Лавуазье образовал знак «кислород», было: «кислоту родящий»[197]. Но вскоре же, с доказательством того, что соляная кислота не содержит кислорода, это абстрактное значение было отброшено и знак «кислород» сохранил лишь функции предмета-заместителя, знака группировки и знака сокращения и метки. Подобные примеры потери первоначального абстрактного значения знаками языка можно было бы приводить без конца.

В ходе указанного процесса знак предмета-заместителя становится действительным знаком предмета как такового, знаком носителя всех свойств, противостоящего каждому из них в отдельности, то есть знаком субстрата[198]. А соответственно этому на основе изменения структуры формы знания происходит изменение содержательной категориальной характеристики всего знания (как реального Х — (А) — (B)(C)(D)(E)…, так и формального (А) — (B)(C)(D)(E)…): из атрибутивного оно превращается в субстрат-атрибутивное.

Конечно, в плане фило- и онтогенеза это превращение связано с целым рядом других формальных и содержательных изменений в строении и средствах «языкового мышления» как целого, и мы уже об этом говорили (§ 26). Специально разбирать их в рамках настоящей работы мы не можем, нам важно лишь указать на факт потери знаком предмета-заместителя своего первоначального абстрактного значения в системе синтагматического комплекса как на то обстоятельство, которое способствует морфологическому выделению существительных и прилагательных и должно быть принято во внимание при языковом анализе соответствующих процессов.

Для дальнейшего надо специально отметить, что функции знака группировки и знака сокращения едины и овеществлены в одном знаке лишь до тех пор, пока мы имеем дело с отдельными и «чистыми» синтагматическими комплексами вида (A) — (B)(C)(D)(E)…; в дальнейшем, в более сложных видах знания, вырастающих на их основе, функции знака группировки и знака сокращения «расщепляются» и распределяются между различными знаками формального знания (например, в определении «ромб — параллелограмм, у которого все стороны равны»). Точно так же функции знака группировки и знака сокращения неразрывно сплетены с функцией предмета-заместителя только в «чистом» синтагматическом комплексе, поскольку он берется вне связи с другими знаниями, а в дальнейшем, в более сложных видах знания (в том числе в тех, где учитываются связи между синтагматическими комплексами), это единство нарушается и становится необязательным.

Функции знака группировки и знака сокращения, поскольку мы берем их в отвлечении от функции предмета-заместителя, являются формально-структурными или чисто формальными; только сплетаясь с функцией предмета-заместителя, они обретают объективно-содержательный оттенок.

§ 32

Нетрудно заметить, что с усложнением общего формального знания, с увеличением числа знаков, объединяемых в нем, все более увеличивается роль и значение процессов «подведения» и «соотнесения».

Действительно, предположим, что какой-то предмет X впервые попадает в сферу индивидуального опыта и мы посредством практически-предметного сравнения открываем в нем свойство A. Пусть далее мы имеем общее формальное знание о предмете-заместителе (A), содержащее, к примеру, четыре признака: B, C, D, E. Чтобы практически исследовать предмет X дальше и получить о нем знание, соответствующее по экстенсивности уже имеющемуся знанию о предмете-заместителе (A), мы должны проделать четыре операции практически-предметного сравнения, должны четыре раза ставить предмет X в отношение реального взаимодействия с предметами-индикаторами и четыре раза сопоставлять его с предметами-эталонами. Как мы уже говорили (см. § 26), дело это весьма трудное и долгое, а для отдельного индивидуума часто просто невозможное. В то же время, используя имеющееся формальное знание о предмете-заместителе (A), мы получим то же самое знание о предмете X с помощью всего двух операций: одной практической — сравнения —