Следы на воде - Роман Евгеньевич Суржиков

не стыд, а гордость! Когда у человека отнимают свободу, его первый долг перед собой и богами – свободу вернуть. Всякое там: служить кайзеру, защищать державу, проявлять отвагу – это хорошо по доброй воле. А если насильно – то сразу костью в горле! Ну, у меня так. Не знаю, как у тебя.

Жабий Глаз показывал Рэду свою фузею. То ли в качестве реплики, то ли просто: погляди, как здорово начищена! Рэд отвечал:

- Хорошее ружье, говоришь? Дерьмо у тебя, а не ружье. Гладкоствольное, да с кремнем — в Каталии таких уже не делают. Или ты не про ружье, а в целом про службу? Дескать, хорошо тебе: на цуштанд не ходишь, яму не копаешь, даже стрелять не приходится, покуда все рабы – смирные овечки. Ну, может, лично тебе и хорошо… Но скажи другое: воюют у вас – тоже рабы?! На фронте служивые – такие же камни? Они-то почему терпят?! За что идут под пули? За ту страну, которая их же упекла в рабство? Убей – не пойму!..

Жабий Глаз не мог ответить внятно, и вопрос продолжал мучить Рэда. Но меньше, чем другой вопрос: смогу я выкопать шёнбрун – или не смогу?

Однажды на рассвете проведать Рэда пришел не писаренок, а сам Фритьоф Йориксен. Принес с собой толстую книгу учета, записал глубину колодца, число спетых песен, число приступов кашля у Рэда – все, как полагается. Проверил солдат на часах: не спят ли, черти? Черти не спали, а доложили, что ночью происшествий не было, и никто не предпринимал попыток подслушать. На самом деле, кто их знает, что они доложили, но фишмайстер остался доволен. Сказал солдатам:

- Зер гут!

И Рэду тоже:

- Зер гут, каталиетц!

Рэд спросил:

- Как ты считаешь, фишмайстер: нужно мне верить во все это дерьмо?

Йориксен был умен, этого никак не отнять. Каталийских слов он не понял, но все же угадал, о чем думает Рэд.

- Йа, натюрлих! Верю и надеюсь на ты!

- Ты-то веришь, это я понял. А мне как быть: верить или нет? С верой – очень уж глупо, а без нее – слишком тоскливо. Так ведь и подохну, ничего хорошего не сделав.

Фишмайстер заглянул в книгу учета и показал на пальцах малое число — дескать, не так часто ты и кашляешь. Рэд кивнул:

- Да, последними днями мне чуток полегче. Может, протяну еще месяцок. Но толку от этого, если не верить ни во что хорошее! Я бы поверил, но как это сделать? Вот ты, Йориксен, как умудрился поверить в меня?

На сей раз рыбак внятного ответа не дал. Но сам вид его – увлеченный, жизнерадостный – прибавил Рэду надежды.

С того дня Йориксен приходил каждое утро, а писаренок больше не появлялся. Фишмайстер настолько верил в каталийца, что не ленился вставать перед рассветом!

А сам Рэд все еще не знал: верить – или нет?..

Однажды вместе с Йориксеном пришел барон Ландау. С начальственным видом осмотрел поляну, прочел записи в книге, заглянул в яму. Велел Рэду петь, чуток послушал, скривился, велел заткнуть рот. Рэд давно не видел этого надменного гада – да и век бы его не видеть. Сам Ландау тоже не горел желанием лицезреть раба. Но к затее Йориксена он, похоже, испытал интерес. Задал вопрос – Йориксен ответил. Еще вопрос – еще ответ. Третий вопрос – и снова ответ без запинки. Ландау, кажется, хотел поймать подчиненного на глупости или нерадивости. Йориксен не дал повода для придирок и тем озадачил начальство.

Тогда Ландау спросил Рэда. Верней, он обратился к Йориксену, даже не глядя на раба, а фишмайстер перевел как смог:

- Каталиетц, барон Ландау спросить: ты верить шёнбрун?

Рэд и сам хотел бы знать: верить или нет? Но коль спросил надменный гад, ответить нужно дерзко и с насмешкой:

- Натюрлих, верю! Ихь бин каталиетц!

Ландау процедил через губу:

- Дас унзин.

Потом ушел, полный презрения и к Рэду, и к его делу.

Однако любопытная деталь: именно барон Ландау заставил Рэда поверить в успех. И вот как это получилось.

* * *

Долгое время Рэд избегал походов в церковь. Первый визит туда оставил по себе не лучшие впечатления. Когда стал жить один, никто уже не заставлял его переться в храм. Весь поселок собирался на богослужение – а Рэд преспокойно спал у печки.

Но вот наступил день, когда ему захотелось посетить церковь. Утром он возвращался с работы, а дангарцы топали на богослужение. И неожиданно для себя Рэд пошел вслед за ними.

Как и прежде, камни собрались в центре зала, а вольные стояли под стенами. Священник с ободранной рукой и его рабы-подмастерья шествовали вокруг зала, кланялись иконам, нараспев читали молитвы, после каждой строфы вступался хор… А Рэд рассматривал одну фреску, ради которой и пришел сюда.

Бог-Сеятель копал Колодец. Не простой колодец, а шёнбрун: златое сияние из ямы показывало, что это он и есть. Сеятель, как и всегда, был в крестьянском платье: лапти, холщовые штаны, простая рубаха со шнуровкой на груди. Рэд одет потеплее, но ведь и зима сейчас, а на фреске – жара. Лопата у Сеятеля была самая обычная, как у Рэда, и кирка лежала рядом – вдруг попадется твердый ком. Никто не помогал Сеятелю. Зайцы и камни толпились вокруг, птицы кружили в небе, но все только глядели, не вмешиваясь в дело. Точно так же и Рэд копает один – ну, Якка высыпает землю из ведер, но это ж не в счет. Или в счет? Может, и этого нельзя?..

Чепуха. Конечно, можно. Сеятель-то на фреске только начал копать яму! Когда зароется на четыре ярда, как Рэд, - не будет же он сам вылезать наверх с каждым ведром! Ясное дело, кликнет на помощь орлов – вон их сколько кружит в небе. Была б еще одна фреска на эту тему – там бы все изобразили.

Другой вопрос: поет ли Сеятель? Вроде, нет. У зайцев уши опущены, а не торчком – значит, им нечего слушать. И рот у Сеятеля закрыт, лишь блаженная улыбка на губах. Тогда, может, Йориксен ошибся – петь не нужно?

А, бездна! Снова ты, Рэд, чепуху городишь. Не в пении дело, а в твоей сущности. Йориксен допытался, кто ты есть, и все устроил согласно твоей натуре. А у Сеятеля, поди, сущность совсем другая. Он же не каталиец, ему